Дакаленко О. В. Философия солипсизма Даниэля Чепко

Источник: Литература Западной Европы 17 века Источник"Восьмые Лафонтеновские чтения". Серия ldquo;Symposiumrdquo;, выпуск 26. СПб.: Санкт-Петербургское философское общество, 2002. С. 187-190 Источник: Литература Западной Европы 17 века Источник"я" со своим внутренним субъектом, где оно пытается найти путь к подлинному познанию субъективного мира души, доминанты истинного "я", что толкает его к такой строфико-семантической организации стиховой ткани, в которой главную роль играет некая крайняя форма субъективного идеализма - солипсизм, "гносеологическим основанием которого служит абсолютизация ощущения как Источника познания" (Философский словарь / Под ред. Л. А. Фролова. М., 1991. С. 13). Источник: Литература Западной Европы 17 века Источник"возникновение солипсизма было детерминировано развитием картезианства, т. е. что существование внешнего мира не является очевидным и бесспорным, а предстаёт как чрезвычайно сложный вопрос для философского анализа" (Юров С. В. Дж. Беркли и проблема солипсизма // Вопр. философии. М., 1997. № 6. С. 152). Иллюзия и действительность, духовное и материальное не могут быть до конца познаны человеком за всю историю его существования. В человеке находятся, по мнению Декарта, две "сотворённые Богом и резко отличающиеся друг от друга субстанции: одна протяжённая (телесная) субстанция, а другая мыслящая (духовная)" (История философии: Учеб. Пособие для вузов. М., 1997. С. 168). Итак, всё в бытии делится надвое. Разум - центральная магистраль перенесения человека во времени, где он "Homo sapie"двойной человек" (Р. Декарт). Так возникла точка зрения, что "чувственно воспринимаемый мир в действительности является лишь иллюзией человеческого сознания lt;hellip;gt; и с этой т. з. другие люди, как и чувственно воспринимаемый в целом, есть содержание индивидуального "я". Источник: Литература Западной Европы 17 века Источник- это выявление позиций художественной философии солипсизма в поэзии Д. Чепко, где разум посредством эмотивности (эмпирики), дуализма в смысле Р. Декарта приводит единичного субъекта к полному самопознанию себя (solus + ipse) своего "я" (ego), своего моноцентризма. Источник: Литература Западной Европы 17 века Источник- "чёрная жемчужина" барокко с ясными просветами сиюминутной неиллюзорной реальности. Его поэзия метафизична (Бог, свобода, бессмертие). Рассмотрим, какую роль отводит поэт-метафизик единичному субъекту. Нам кажется, что "он (субъект - О. Д.) надиндивидуален в такой мере, в какой сам (ipse) творящий есть не просто индивидуальный человек в его субъективности, и не безлично - общий носитель сознания, он есть индивидуально-человеческое выражение действующего в нём сверхчеловеческого духа" (Философия / Под ред. В. Д. Губина. М., 1996. С. 311). Рассмотрим стихотворение Д. Чепко: "U"имманентные зеркала" человеческих ощущений: Je mehr du wuuml;rze reibst, je lieblicher sich schmeckt, // Je mehr du feuer stouml;rst, je weiter er sich steckt // Чем больше пряность трёшь, милей она на вкус, // чем больше пламя жмёшь, сильней его укус // (Пер. наш - О. Д.).Из приведенных (1, 2 стр.) видно, что автор контекстуально вносит личн. мест. du, прототип духа, своё отображение перед мнимым взором, и сравнительные элементы (je hellip; je / чем hellip; тем - О. Д.). Перед нами материальные элементы 1 части строк до запятой и производное от них, что субстанционально сублимируют из первых духовность, их нарицательную видимость, т. е. постоянно действующую логическую схему политической "солиптичности" обыденного, - что далее ведёт к постулату закономерности метадвижения вечности (3, 4 стр.): Je mehr das schift beschwert, je sicherer es geht, // Je mehr der baum gepresst, je ruhiger er steht // Чем больше в судне груз, корабль идёт точней, // Чем больше древо бьёшь, стоит оно мощней // Д. Чепко усиливает сознание "я" эволюционирующими элементами (монадами) стремительной поверхности и вертикальной, где дерево есть воплощение неразгаданных величин земли (объём) и сферической пространственности неба, т. е. Д. Чепко предполагает, что в ходе такого объективирующего размышления субъект усматривает некоторое содержание, интуитивно приходит к некоторым идеям об "истинно сущем" (esse). Но идеи имеют своим материалом именно человеческий, в смысле - личный субъективный, опыт. Однако в данном положении "эти противоположности (субъект/объект - О. Д.) образуют сферу поэтической идеи" (Казин А. Л. Философия искусства в русской и европейской духовной традиции. СПб., 2000. С. 64-65). Je mehr ma"идеальном свете", до конца не постижимом человеческим сознанием (представление о свете и тусклости серебра): субстанция: свет (серебра человека); тусклость (тень человека) (Р. Декарт). Но художественная философия солипсизма в поэзии Д. Чепко, на материале стихотворения, имманентна. Поэт разграничил стихотворение на две части (см. лекс. ед. единицы выше, напр. 5 стр. 1 ч. eise"полушариях" художественного мира поэта, прототип две разделённые части стиха); их взаимоподдержка (как света и тени - О. Д.) вызывает у поэта определённую образность и свой вымысел, который рождает solus и ipse, и впоследствии правильная конвергентность строфически мыслимых семантем.Д. Чепко художественно-графически продемонстрировал игру неотделимых звеньев, составляющих субъективное сознание в духе Esse est percipi.

Михайлов М. Л. Юмор и поэзия в Англии. Томас Гуд. Часть X


<X


С замечательным терпением переносил Гуд свои страдания. От него не слышно было ни слова жалобы, и, страдая сам, он посвящал свои последние думы страданью ближних. После "Песни о рубашке" он написал еще несколько стихотворений того же характера, в которых нашли свой голос бедствия бедных классов. Таковы: "Сон леди" (эта пьеса менее всех удалась), "Фабричные часы", где унылой и грозной процессией проходят перед глазами поэта миллионы голодных и оборванных работников, от ропота которых гул стоит над туманным Лондоном. ("Неевшие, идут они по Мясной и Хлебной улице; томящиеся жаждой -- по Молочной; полунагие -- по Улице портных".) Таковы в особенности пьесы: "Мост вздохов", этот горький плач над бедной утопленницей, убитой нищетой и безумием общественных нравов, и "Песня работника", которая произвела почти такое же впечатление на всех, как и "Песня о рубашке". Вот она в подстрочном переводе:

"Дайте лопату! грабли! заступ! лом или топор! серп для жнитва, или косу для косьбы, или цеп, или что хотите! Вот вам привычные руки на всякую работу, наученные тяжелыми уроками в суровой школе Труда!

Плетень ли плести, канаву ли рыть, подрезывать ли сучья, рубить ли дрова, удобрить ли засохшее поле, взрыть ли сохой упорную ниву, класть ли сено в стога, ставить ли хлеб в копны -- на все я готов,-- и не бойтесь, что у меня будет в кармане трут или фитиль.


Мыслям моим никогда не представляются пылающие фермы или житницы; одного огня мне хочется, чтобы разложить его и зажечь в домашней моей печи, где ежатся и жмутся мои дети в долгие и темные зимние дни,-- где ежатся и жмутся мои голодные дети и рады бы поглядеть на веселый огонек; румянца мне хочется на их бледных щеках, а не пожарного зарева.


Тот, кто шлет на поля бездождие и иссушает их, кто затопляет тиной луга, кто насылает на хлеб саранчу,-- пусть он направит громовую стрелу в ее извилистом пути, и ударит в житницу скряги, и явит свой гнев в красных как кровь небесах!


Дайте лопату! грабли! заступ! лом или топор! серп для жнитва, или косу для косьбы, или цеп, или что хотите! Хлеб ли молотить, забор ли ставить, или чинить загороди и не трогать вашей дичи...


Ах, дайте мне только работу, и вам нечего будет бояться, что я поймаю в силки зайца его милости, или убью оленя его сиятельства, или вломлюсь в дом его светлости, чтобы украсть у него золотое блюдо, или повалю в ров его егеря, как увижу у него кошелек с деньгами.


Куда бы меня ни потребовали, какой бы труд ни задали, я не уклонюсь ни на минуту от самой тяжкой работы, только бы избежать стен рабочего дома, где лютый закон ворчит, зачем смеет дышать дитя у нищего, и обрекает жену на вдовью жизнь прежде, чем умер ее муж.


Одного я хочу: усильным и черным трудом законно добывать себе хоть какое-нибудь пропитание; был бы только насущный хлеб, да ночлег, да кусок ветчины и глоток пива,-- но всё лишь из тех рук, которые правят страной, и ничего из рук попечителя убогих.


Я не хочу приходских денег, приходского хлеба; не хочу билета на нищенство. Сын этой земли, по праву труда требую я себе пропитания. Я не прошу милостыни, дайте мне работы: вот мои руки, ноги; с этой крепостью и силой я хочу работать, а не христарадничать.


Я ведь тоже один из потомков Адама, хотя и обречен случаем рождения одеваться жалко и есть скудно и не знать, каково сладкое; только бы и этот-то скромный обед достать честным трудом; хоть бы кость да корка, да по милости божьей, а не по милосердию людскому.


Дайте лопату! грабли! заступ! лом или топор! серп для жнитва, или косу для косьбы, или цеп, или что хотите! Какая бы ни была работа, вот вам готов работник, крепкий и здоровый,-- и горе тому, кто позавидует его плате;

Кто при каждом недельном расчете отжиливает какую-нибудь жалкую копейку у труженика и кладет ее на церковной паперти в кружку для бедных, которых сам же грабит. Тот самый шиллинг, что он надеялся сберечь, найдет меня же, как сломится здоровье и не выдержит честность, в Новой Бастилии, в больнице или в остроге!"

Чувство, высказавшееся в этих стихах, было не пассивно у Гуда. Если б не постоянная борьба с болезнью и трудом, бедные и несчастные имели бы в нем твердого и любящего заступника не только в литературе, но и на деле.


Весною того года, как была напечатана переведенная нами "Песня", Гуд принял серьезное участие в деле одного молодого работника, Гиффорда Байта. Его призвали к суду за то, что он написал угрожающее письмо к фермерам своего околотка. Молодость подсудимого (ему всего было восемнадцать лет) не смягчила приговора. Его признали виновным и присудили к пожизненной ссылке.


Гуд апеллировал с своей стороны в суд; но, к несчастию, протест его остался без успеха и приговор над Гиффордом Байтом был исполнен.


Как бы то ни было, но уже одно это старание помочь несчастному говорит красноречиво о сердце и уме Гуда. Не знаем, что удержало издательницу "Записок" напечатать целиком письмо ее отца: думаем, что какие-нибудь английско-пуританские соображения, и очень жалеем, что приходится ограничиться немногими отрывками. Впрочем, и из них достаточно ясен смысл протеста.


"Мне кажется, я слышу (говорит Гуд) слова: "Надо было сделать это для примера". Такой взгляд сопровождается всегда в известной степени жестокостью, если не несправедливостью относительно той стороны, которая избирается для наказания in terrorem {для острастки (лат.).}. Он сознался в своем поступке; а сознание вообще уменьшает степень вины. Его молодость должна тоже служить одним из обстоятельств, говорящих в его защиту; да, притом, надо же сообразить, что угроза не заключает в себе необходимого замысла, а тем паче исполнения. Сделанное им обращение "к фермерам" вообще показывает, что он руководился не чувством личной злобы. В угрозе нет ничего прямого и положительного. Ясно, что не намерения писавшего породили его угрозы; напротив, он выражает жалобу и взывает (по-моему, в высшей степени трогательно) к разуму, к справедливости, даже к состраданию тех самых людей, которых, по его словам, "стоило бы сжечь ночью в постели". Кто может слышать хладнокровно этот знаменательный вопрос и ответ, сделавшийся кличем тысяч и тысяч способных и готовых трудиться, но умирающих с голоду работников: "Что нам делать, если вы не дадите нам работы? Нам надо что-нибудь делать. Больше мы не можем выдерживать".


Эта апелляция была обращена Гудом к сэру Джемсу Граму (Graham), в то время заведовавшему внутренними делами при министерстве Роберта Пиля. Это был человек самых шатких политических убеждений, сегодня кажущийся либерал, завтра тупой реакционер, а послезавтра, пожалуй, опять друг прогресса. Честолюбивый без такта, необходимого для успеха, холодный и черствый администратор, он едва ли и прочел внимательно записку поэта, стало быть фантазера, плохо понимающего практическую жизнь, и ограничился только официальною распиской в получении. А между тем для него было не трудно облегчить участь осужденного.


"В вашей власти, сэр Джемс Грам (писал Гуд), отогнать преследующий меня призрак. Но это еще неважно. Вы можете своим заступлением у земного источника милости превратить эту меланхолическую тень в более счастливую действительность, в человека оправданного. Не отраднее ли будет, если такой образ станет являться нашему воображению и видеться нам в тех снах, которые, как думал Гамлет, могут успокоивать или тревожить нас в могиле? Подумайте, сэр, о бедном Гиффорде Байте, разберите его печальное дело и обратите на него свое человечное чувство, как на брата нашего по человечеству, одаренного бессмертною душой, которая может когда-нибудь встретиться с вами лицом к лицу во образе ангела.


Если мое ходатайство останется небезуспешным, оно будет для меня драгоценнейшим поступком моей жизни. Я не стану раскаиваться, что употребил свое перо на дело для него непривычное; не стану роптать на беспокойство и тревогу, какие причиняли мне роковые посещения этого несчастного призрака. Во всяком случае, с меня ответственность снята. Я облегчил свое сердце, успокоил свою совесть и дал отпущение своей душе".


Можно почти наверное сказать, что дело Гиффорда Байта, затронувшее за живое Гуда, было одним из ближайших поводов к его "Песне работника": с самого начала года краткое извлечение из этого дела было постоянно на глазах у Томаса Гуда. Оно лежало на самом видном месте его кабинета, на карнизе камина, и поэт был, конечно, почти буквально прав, говоря о являющемся ему призраке. Всякий раз при взгляде на этот лист газеты в воображении его должен был возникать жалкий образ юноши, павшего жертвой общественного неустройства и виновного только в том, что он не умел выносить молчаливо и своих и чужих страданий.


Частный случай, в другое время, может быть, и не возбудивший бы такой грозы со стороны английского правосудия, представлялся судьям теперь особенно важным потому, что в обществе со всех сторон начинали всё сильнее и сильнее раздаваться голоса недовольства. Лига против хлебных законов росла не по дням, а по часам; подавляемый несколько раз чартизм начинал опять волновать массы. Роберт Пиль, этот великий тормоз, и решался и не решался, посреди ожесточенного упорства своей партии, приподнять немного консервативную лапу с общественных колес. На последних произведениях Томаса Гуда отразилось именно это беспокойство всего общества. Еще ранее общее недовольство народа нашло себе энергического, хотя не столь глубокого и даровитого поэта, как Гуд, в Эбеназаре Эллиоте. Он сам вышел из рабочих классов, своим опытом узнал всю тягость и горечь положения фабричных и земледельцев, и песни его против хлебных законов вошли в народ, пелись всюду и значительно поддерживали тревожное настроение, вместе с шумною пропагандой лиги, основанной Кобденом. "Песня о рубашке", "Песня работника", "Фабричные часы" Томаса Гуда служили тому же делу освобождения и оттого были встречены с таким сочувствием и так скоро выучены наизусть всеми. Разница между двумя поэтами, кроме степени поэтического таланта, заключалась и в том, что в стихотворениях Эллиота больше ожесточения и угрозы, чем призывов к милосердию, как у Томаса Гуда. Это различие будет всего лучше видно из сравнения "Песни работника" с следующим стихотворением "поэта хлебных законов" (cornlaw poet), как прозвали Эллиота:

"Они взяли стол, стулья, кровать,-- и ушли. Диким взглядом смотрел он им вслед. Напрасно старалась его удержать его чахлая жена; видно было по наморщенным бровям его, что он собирается в кабак. Ура, хлебная такса и Англия!


Безмолвно сдавила она руками свой беременный живот; потом зарезала ребенка, стоявшего в уголке,-- и принялась целовать его и кричать, приговаривая: "Что это мать меня не зарезала!" Ура, хлебная такса и Англия!

Она поднялась и слабо дотащилась до чердака. Ах, тут было последнее ложе ее младшего малютки! Не на что было купить ни могилы, ни священника,-- и уж не первый месяц лежал тут ребенок в гробу. Ура, хлебная такса и Англия!


А где-то теперь сеетра его? Господи! Она умирает там, где не умирают чистые женщины. Умирает обесчещенная, вдали от родных. "Матушка, где ты?" -- стонет она в своей горенке. Ура, хлебная такса и Англия!

Вот обезумевшая мать и перед судом, и никто не говорит: "Да ведь она сумасшедшая!" Холодно и тупо теснится толпа на площадь; муж смотрит пьяными глазами, как вешают жену. Ура, хлебная такса и Англия!

Скоро и его поведут в кандалах. А кого, за что убил он, злодей? Бедную вдову, смученную горем,-- за то, что она просила у него платы за нанятый угол. Ура, хлебная такса и Англия!


О торгаши нуждою, кровью и потом ближнего! Пусть выжжется навеки то, что вы делаете! Да уж и выжжено -- выжжено оно в отчаянно бьющихся сердцах, глубоко выжжено горючими кровавыми каплями. Ура, хлебная такса и Англия!"

Как ни страшны эти картины, в них не было преувеличения. То же и в таких же темных красках рисовали в своих пламенных речах ораторы лиги, собирая вокруг себя тысячи народу в лондонских театрах Друри-Лэна и Ковент-Гардена. Один из самых горячих заступников рабочего населения Англии, Вильям Джонсон Фокс, говорил вот что в одной из своих речей: "Вы хотите знать, что самого вредного, самого страшного и убийственного произвела наша хлебная пошлина? Мы сейчас бы могли увидать; только стоило бы переменить наших слушателей. (Это говорилось со сцены Ковент-Гарденского театра.) Идите по закоулкам, по черным дворам, по подвальным этажам, по чердакам! Соберите их жалких, чахлых и голодных жильцов! Приведите их сюда, этих несчастных, рассадите по этим ложам, креслам, балконам и галереям! Посмотрите на их недужный и жалкий вид, на их бледные, осунувшиеся щеки, на эти глаза, полные тоски, на это темное горе, врезавшееся в их лица! От этой картины смутится самое упорное сердце; самое жестокое сердце смягчится. Я подвел бы к ней нашего первого министра и сказал: "Взгляни, представитель власти, глава законодателей, страж наших учреждений! взгляни на эту массу скорби и страдания! Может быть, и не ваши законы, не ваша власть породили этот ужас; но вы не умели ни предупредить, ни уничтожить, ни даже смягчить его". Ответ был бы известный. "Что ж! ведь несчастные были всегда в сем мире. Много есть бедствий, в коих законы невиноваты, коих уврачевать они не в силах. Что ни делайте, бедность все-таки останется на земле; такова воля провидения". На это я сказал бы в свою очередь нашему первому министру: "Ханжа! ты не смеешь, не имеешь права прикрываться такими доводами! Сними карантины с промышленности! выплесни отраву монополии из чаши бедняка! отдай труду его святое право! и, если бедствие не кончится, обвиняй тогда провидение!"


Этот едкий упрек относился прямо к сэру Роберту Пилю. С не меньшей горечью обращался к нему Кобден в парламенте в 1843 году, обвиняя его в ужасном зрелище нищеты и беспомощности, какое представляют мануфактурные округи на севере Англии. Но так называемое "достоинство" власти ценилось Пилем выше народных бедствий, и он только спустя три года почувствовал страх перед общественным мнением, и тут сумел-таки одеться в трагическое величие, разрывая связи с партией, представляющею в Англии самую упорную задержку движения. На упрек Кобдена у него достало тогда духу заподозреть этого благородного, прямого и открытого поборника народных интересов в сношении с убийцей своего секретаря Друммонда, в которого попала пуля, направленная в первого министра.


Мы недаром остановились на личности Роберта Пиля. Томас Гуд, получивший, как сказано выше, пенсию на имя жены, был значительно обязан этим консервативному министру. Трудно думать, чтобы последняя деятельность демократического поэта была ему по сердцу. Она была отголоском именно тех общественных стремлений, которым Пиль старался противиться до последней крайности. Как известно, даже в этих крайностях он подавался лишь на слабые уступки. Томас Гуд не мог не чувствовать, что отношения его к первому министру фальшивы; он видел только его полумеры в вопросе об отмене хлебной пошлины и не подозревал, конечно, что совершенная отмена их будет через несколько лет единственным правом Пиля на добрую память в потомстве; Гуд видел в нем теперь только противника тех мер, за которые заступалось его сердце. Желая ли оправдать свое неловкое положение, или поддаваясь довольно общему в Англии мнению о необходимости в государственной жизни элемента, представляемого партиею Роберта Пиля, но Томас Гуд начал, по-видимому, клониться к оправданию действий этого представителя власти. Так по крайней мере можно заключить из письма к первому министру, отправленного Гудом за несколько дней до своей смерти. Мистрис Бродрип, печатая это письмо в своих "Записках", приходит от него в безусловный восторг. Мы не сомневаемся в его искренности; но оно производит на нас более грустное впечатление, и нам хотелось бы объяснить его тем упадком сил, в котором был в это время его автор. Гуд был плохой политик; но честное и доброе сердце его никогда не принимало стороны сильного в его борьбе со слабым. Поэтому письмо к Пилю кажется каким-то странным диссонансом в его жизни. Чувство благодарности за обеспечение будущей судьбы его семейства не могло заставить его закрыть глаза на ожесточенное противодействие улучшению быта бедных классов, столь дорогих и близких его сердцу. Можно ли было обвинять литературную партию, к которой он принадлежал сам, в излишней резкости и озлоблении, когда ей приходилось бороться с упрямым и жестоким эгоизмом?

Чтобы эти замечания были вполне ясны читателю, переведем самое письмо Томаса Гуда.

"Милостивый государь,-- писал он,-- мы уже не увидимся в этом мире. Доктора отказались от меня, да и сам я отказался. Жизнь поддерживается во мне только частыми приемами гретого вина. В этом жалком состоянии я окружен, однако, удобствами, за которые не могу не благодарить вас снова со всею искренностью умирающего. Мне хотелось в то же время от души проститься с вами.


Благодаря бога я вполне владею своим сознанием и голова у меня в порядке; но авторское поприще мое кончено. Физическая слабость моя не позволяет уже мне взяться за перо; иначе я написал бы несколько предостерегательных страниц противу зла или опасности от того литературного движения, в котором и я принимал участие. В нем выражается односторонняя гуманность, составляющая контраст всеобъемлющей шекспировской симпатии, которая относится с равным сочувствием и к королю и к крестьянину и умеет оценить настоящим образом земные искушения обеих сторон. Некоторые классы общества слишком разъединены между собою; мы, писатели, должны бы были сближать их кроткими мерами, а не усиливать существующий антагонизм, не расширять бездну, разделяющую бедняка от богатого, разжигая ненависть в одном, страх в другом. Но я слишком слаб для исполнения этой задачи, которую поставил себе в последнее время; смерть, как вы видите, останавливает мое перо, а не пенсия.


Бог да благословит вас и ваши меры ко благу моего дорогого отечества".

Программа Гуда была бы справедлива, если бы здравый смысл и естественные требования от жизни были основным законом человеческих обществ и бедствия известных классов были только делом случая. Но пока этого нет, литература не может не быть разделена на враждебные партии, как и самое общество, не может не участвовать точно также в борьбе; а какая же борьба без страсти, без ожесточения? Гуд, обвиняя литературную партию, к которой принадлежал сам, в излишней страстности, забывает, что слепое упорство тех, с кем приходилось сражаться, вызывало самым законным образом такую страстную реакцию. Что сделало убеждение Гуда в деле бедного работника, за которого он вступился перед сэром Грамом? Какое кроткое соглашение способно было предотвратить междоусобную войну, которая обливает теперь кровью североамериканскую республику? Мир и спокойствие могли бы быть куплены только постыдными уступками правой стороны. Враждебное столкновение такого же рода интересов разделяло Англию на два лагеря в то время, когда приходилось действовать в литературе Томасу Гуду. Бесстрастие, которого он желает, к несчастию довольно сильно овладело в настоящее время английскою литературою и значительно отодвигает решение самых настоятельных задач общества.


Повторяем, письмо Томаса Гуда к Роберту Пилю, на которое первый министр отвечал благосклонной и в то же время ледяной запиской, было по нашему мнению лишь следствием предсмертного упадка в нем энергии.

Переказ сюжету Записки з підпілля Достоєвський Ф. М

Герой «підпілля», автор записок, - колезький асессор, що недавно вийшов у відставку після одержання невеликої спадщини. Зараз йому сорок. Він живе «у куті» - «поганий, скверною» кімнаті на краю Петербурга. В «підпілля» він і психологічно: майже завжди один, віддається невтримному «мечтательству», мотиви й образи якого взяті з «книжок». Крім того, безіменний герой, проявляючи неабиякий розум і мужність, досліджує власну свідомість, власну душу. Ціль його сповіді - «випробувати: чи можна хоч із самим собою зовсім бути відвертим і не побоятися всієї правди?». Він уважає, що розумна людина 60-х гг.

Сестра таланта Дмитрий Близнюк г. Харьков...

Сестра таланта Дмитрий Близнюк г. Харьков У карликовых государств красивые лица. Политика - волшебная палочка для негодяев. Желание золотой рыбки тоже исполняется, только посмертно. Собака воет не на Луну, а на флажок USA, оставленный там американцами. Если ваша жена ушла от вас, не спешите радоваться: вдруг она ушла на работу? Безопасный секс бывает только по телефону.

Вольперт Л. И. «Пушкин и политические мыслители Франции конца XVIII - первой трети XIX в.». 2. 3. Политические взгляды Пушкина после восстания декабристов и Жермен де Сталь

ПОЛИТИЧЕСКИЕ ВЗГЛЯДЫ ПУШКИНА ПОСЛЕ ВОССТАНИЯ ДЕКАБРИСТОВ И ЖЕРМЕН ДЕ СТАЛЬ


За пять месяцев до восстания декабристов Пушкин выступил в "Московском телеграфе" со своей первой публицистической статьей: она была посвящена защите госпожи де Сталь1. За три месяца до восстания в письме к П. А. Вяземскому от 15/IX 1825 г. поэт как бы отпечатал веское предупреждение: "M-me Staël наша - не тронь ее. . ." (XIII, 227).


И до и после восстания поэт воспринимает писательницу как единомышленницу, бесстрашно выступившую против деспотизма Наполеона, как самого близкого по взглядам политического мыслителя эпохи. Однако не одни и те же идеи в сложной, весьма противоречивой политической системе де Сталь оказались одинаково актуальными для Пушкина до и после 14-го декабря.


В каждый из названных периодов Пушкин выделяет из воззрений де Сталь то, что в этот момент ему особенно близко. Если в первый период для Пушкина представляют особенный интерес страстное свободолюбие де Сталь, ее мысли о деспотизме и свободе, о тираноубийстве, ее анализ событий с политической точки зрения, то после декабрьского восстания для Пушкина особую важность приобретают гуманизм Сталь, проблемы просвещения, ценности культурно-исторических традиций и связанный с этими проблемами вопрос о роли дворянства в развитии общества.


В настоящей работе не ставится задача изучения всей системы политических воззрений Пушкина после декабрьского восстания. Оставляя в стороне вопрос об особенностях общественно-политических взглядов поэта в различные периоды последнего десятилетия его жизни, мы ограничиваемся лишь указанием на те проблемы, интерес к которым оказался общим для Пушкина и де Сталь. Речь не идет о прямом влиянии французской писательницы на русского поэта, о поисках каких-либо реминисценций, а о перекличке идей, общности их некоторых важных взглядов. Раскрытие взглядов Жермен де Сталь в некоторых случаях может помочь прояснению воззрений Пушкина "Не учитывая концепции де Сталь, - писал Томашевский, - мы не можем оценить надлежащим образом ни отношение к французской революции, ни смысл его социально-исторических замечаний"2.


Неудача декабристов, жестокая расправа над ними вызвали глубокий духовный кризис у Пушкина, привели к трагическим раздумьям поэта над судьбами России и человеческой историей. Стремясь осмыслить причины неудачи декабризма, Пушкин обращается к социологии и истории, противопоставляет чисто политическому подходу к действительности интерес к более широким "человеческим" - этическим - ценностям. Речь не идет о какой-либо аполитичности Пушкина, поэт ей чужд. Верность многим идеалам декабристов, стремление поддержать их, напоминать о них3, попытки воздействовать на Николая I4, жадный интерес к событиям во Франции 1830 г. 5, к жизни Англии и Америки6 и, наконец, глубочайшее внимание ко всем событиям русской жизни, нашедшее отражение на страницах дневника, в письмах и произведениях в конце 20-х и в 30-х гг. - лучшее свидетельство гражданской активности Пушкина. В письме к Чаадаеву от 9/Х 1836 г. он писал о равнодушии к общественным проблемам: "Это отсутствие общественного мнения, это безразличие по отношению к тому, что является долгом, справедливостью и истиной, это циничное презрение к мысли и достоинству человека приводят в отчаяние" (XVI, 393).


После 14 декабря 1825 г. Пушкин заново переоценивает социально-политические системы эпохи, отказывается от многих иллюзий юности. Его взгляды на историю и народные судьбы становятся гораздо реалистичнее. Испытав разочарование в дворянской революции, бесконечно далекой от народа, в тактике карбонариев ("Но какой же народ вверит свои права тайным обществам и какое правительство, уважающее себя, войдет с оными в переговоры?" (IX, 1, 36) и в народном бунте, не видя "золотого века" позади, не принимая действительности, не обольщаясь и буржуазным парламентаризмом ("Слова, слова, слова" (III, 420), Пушкин ищет выход в обращении к человеческим ценностям, гуманности, просвещению, нравственности, "милосердию". Эти мысли во многом перекликаются с проблематикой книги де Сталь Рассуждения об основных событиях французской революции (Considérations sur les principaux événements de la Révolution française, 1818).


В представлении писательницы прогресс неотделим от человечности и нравственности. Только тот общественный деятель истинно велик, кто способствовал совершенствованию морали и просвещению своего народа. "Великого человека надо судить по тому, что он сделал для просвещения, морали и процветания потомства"7. Человечность и доброта, на ее взгляд, должны стать принципами государственности. Де Сталь - решительная противница "макиавеллизма" в политике - принесения правды, человечности, невинных жизней в жертву какому-либо абстрактному принципу, чаще всего называемому "общее благо". Принцип, который ставит политику над моралью, она называет "адским": "Первая обязанность политики - заставить торжествовать мораль"8. Она особенно ценит мысль Руссо: "Свобода целой нации не стоит жизни невинного человека"9. Ценность исторического деятеля прямо пропорциональна его гуманности: "Гений проявляется не только в триумфе, которого он достиг, но и в тех средствах, которые он использовал для его достижения"10. "Моральное вырождение, наложившее печать на нацию, которую приучают к преступлениям, рано или поздно принесет ей больше вреда, чем все блага временных успехов"11. Эти мысли де Сталь находили многих поклонников в России, в частности, в пушкинском окружении. Еще в 1818 г. Н. И. Тургенев заносил в дневник: "Много красноречивых, прекрасных мест. Главная же черта, отличающая эту книгу от многих сего рода, есть: постоянная и пылкая любовь к свободе, любовь и уважение к человечеству, представление необходимою нравственности как в жизни частной, так и в политике"12.


Писательница призывает к гуманности и состраданию к поверженным врагам, видя в этом истинное благородство человеческой натуры. В своей жизненной практике многолетней политической борьбы де Сталь стремилась следовать принципу милосердия, снисхождения к побежденным, так что заслужила известную афористическую характеристику Талейрана: "Она любила вытаскивать из воды тех, кого накануне ей удавалось утопить"13.


Акту милосердия Сталь придает огромное значение: в ее представлении право совершать "милость" органически присуще "просвещенному" королю. Весьма характерно, что, рассуждая о причинах, вызвавших бегство Людовика XVI в Варенн 21/VI 1791 г., она, как на одно из самых оскорбительных для короля решений Национального Собрания, указывает на декрет об отмене "права милости": "Его лишили права вершить милость, того права, которое должно существовать во всяком цивилизованном обществе и которое в монархии должно принадлежать только королю"14.


Тема гуманности, милосердия явственно звучит и в творчестве Пушкина после декабрьского восстания. "Земных властителей ничто не украшает, Как милосердие" (V, 111); "Оставь герою сердце, что же / Он будет без него? Тиран!" (III, 253). Тема "милости" у Пушкина является не только предстательством за декабристов, но и прославлением общечеловеческой гуманности. Идеал правителя в сознании Пушкина неразрывно связан с активным стремлением творить "милость". Петр I "Прощенье торжествует, Как победу над врагом" (III, 409) "незлобен памятью", "Виноватому вину, Отпуская, веселится" (IV, 409), Екатерина "милует" Гринева, "милость" государя спасает и Клавдия и Анжело ("И Дук его простил" (V, 129). Не только Пугачев Капитанской дочки, один из секретов обаяния которого заключается в поразительной, великодушной трехкратной "милости", оказанной Гриневу, но и жестокий вождь крестьянского восстания в Истории Пугачева способен на "милость": "Коли он был для вас добр, - сказал самозванец, - то я его прощаю" (IX,1,36).


Как величайшую свою заслугу Пушкин отмечает в Памятнике, что он "милость к падшим призывал". В условиях России конца конца двадцатых - начала тридцатых годов тема гуманности, "милости" звучала как призыв к прощению, облегчению участи декабристов, как постоянное напоминание о них. Уже в 1826 г. в Записке о народном воспитании Пушкин хотел упомянуть о возможном прощении: "Вероятно, братья, друзья, товарищи погибших успокоятся временем и размышлением, поймут необходимость и простят оной (власти. - Л. В.) в душе своей" (XI, 43), в черновом варианте Пушкин добавил: "с надеждой на милость (курсив мой. - Л. В.) монарха" (XI, 312).


Эта тема несомненно связана с глубокой внутренней перестройкой у Пушкина, пережившего крушение надежд его юности. На смену революционным увлечениям пришло понимание глубокой сложности и противоречивости исторического процесса. Ю. М. Лотман в статье Идейная структура "Капитанской дочки" убедительно раскрыл изменения социально-исторической концепции Пушкина в 30-е годы. "Когда-то, создавая оду Вольность, Пушкин считал закон силой, стоящей над народом и правительством, воплощением справедливости. Сейчас перед ним раскрылось, что люди, живущие в социально-разорванном обществе, неизбежно находятся во власти одной из двух взаимоисключающих концепций законности и справедливости, причем законное с точки зрения одной социальной силы оказывается беззаконным с точки зрения другой"15.


Хотя мысли Пушкина о человечности во многом перекликаются с воззрениями де Сталь, его взгляды в 30-е годы отличаются своеобразием. Поставив вопрос о соотношении социальной борьбы и критерия гуманности, Пушкин решает его в свете понимания противоречивости исторического процесса: "Увидев раскол общества на две противопоставленные борющиеся силы, он понял, что причина подобного раскола лежит не в чьей-либо злой воле, не в низких нравственных свойствах той или иной стороны, а в глубоких социальных процессах, не зависящих от воли или намерений людей"16.


Размышления де Сталь отразили сильные и слабые стороны умеренного французского либерализма. В своих теоретических рассуждениях о народном восстании писательница справедливо утверждает, что ярость народа всегда пропорциональна угнетению, которому он подвергался: "Жестокости бунта соответствуют несправедливости строя и упрекать за них нужно не то правительство, которое пришло к власти, а то, которое долгое время до этого определяло моральное состояние нации"17. Или она пишет: "Если негры в Сан-Доминго совершили больше жестокостей (чем французские крестьяне. - Л. В), то это лишь означает, что они были больше угнетены18. Но ни эта справедливая мысль, ни искренние призывы к гуманности, не мешают писательнице без снисхождения осуждать жестокость парижских народных восстаний в 1792-93 гг., она не желает вникать в мотивы поступков восставших, понимать внутреннюю логику их действий. Взгляды де Сталь хорошо отражают природу либерализма, одинаково непримиримо относящегося и к реакционным воззрениям представителей феодально-монархической реакции, и к плебейско-якобинской революционности.


Пушкин в 30-е годы мыслит более широкими категориями: "Пушкину чужд односторонне-дидактический подход к истории. Он видит, что у каждой стороны есть своя, исторически и социально обоснованная "правда", которая исключает для нее возможность понять резоны противоположного лагеря"19.


В глазах Пушкина этический подход к жизни - свойство человеческой природы. В этом смысле эпиграф к четвертой главе Евгения Онегина "La morale est dans la nature des choses". Necker ("Нравственность в природе вещей. Necker" (VI,75), взятый Пушкиным из Considérations, представляет особенный интерес. М-м де Сталь любила этот афоризм, он встречается в ее ранних произведениях20. В книге о французской революции эти слова произносит Неккер, отец Жермен де Сталь, обращаясь к Мирабо: "Вы слишком умны, чтобы не признать рано или поздно, что нравственность в природе вещей"21. Трудно определить точно, когда Пушкин решил предпослать этот эпиграф четвертой главе: ни в черновом, ни в беловом автографе его еще нет, и появляется он лишь непосредственно в напечатанном тексте главы в 1828 г. Н. Бродский перевел слова эпиграфа: "нравоучение в природе вещей"22, очевидно, имея в виду отповедь Онегина Татьяне. Нельзя согласиться с таким толкованием, чуждым концепции де Сталь. Мысль Пушкина о том, что нравственность естественна для человека, подтверждается поведением Онегина в четвертой главе ("Не в первый раз он тут явил / Души прямое благородство" (VI, 80). "Но вас / Я не виню: в тот страшный час / Вы поступили благородно" (VI,187). В эпиграфе заключен и более общий, гуманный и оптимистический смысл: человек по природе нравственен, ему свойственен этический подход к действительности. Такое понимание, однако, не исключает и некоторого иронического смысла эпиграфа. Пушкин любил игру с эпиграфами, охотно использовал псевдоцитаты, ложную атрибуцию, перефразировку (см. об этом с. 28-29, 175, 256 ПврП и в "Иронии в "ЕО"???). В связи с общей иронической тональностью Евгения Онегина перевод Н. Бродского не лишен некоторого основания ("Так проповедовал Евгений" (VI, 80).


Понятия гуманности и нравственности в представлении Пушкина после 14-го декабря 1825 г. оказываются в тесной связи с вопросами образования и просвещения. Не случайно в Записке о народном воспитании, первом значительном отклике поэта на восстание декабристов, вопрос о нравственности, моральных качествах занимает такое важное место: "В России домашнее воспитание есть самое недостаточное, самое безнравственное: ребенок окружен одними холопями, видит одни гнусные примеры, своевольничает или раболепствует, не получает никаких понятий о справедливости, о взаимных отношениях людей, об истинной чести" (XI, 44). Или там же: "Уничтожение телесных наказаний необходимо. Надлежит заранее внушить воспитанникам правила чести и человеколюбия, не должно забывать, что они будут иметь право розги и палки над солдатами, слишком жестокое воспитание сделает из них палачей, а не начальников" (XI,46). Записка о народном воспитании написана Пушкиным под известным воздействием рассуждении дe Сталь о воспитании и образовании в России, высказанных ею в книге Десятилетнее изгнание, что убедительно доказал Б. В. Томашевский23.


В просвещении Пушкин видит один из путей преодоления трагического разрыва между народной Россией и передовым дворянством, единственно возможный, на его взгляд, в данных исторических условиях путь к духовному раскрепощению народа. Отношение Пушкина к проблеме просвещения также перекликается с воззрениями де Сталь. В книге о французской революции писательница, придерживаясь просветительско-либеральной концепции истории, выражает убеждение, что подлинная политическая свобода может быть достигнута только в просвещенной стране. Она уточняет и конкретизирует смысл понятия "просвещения", которому энциклопедисты придавали несколько абстрактный смысл. "Просвещение нации заключается в насаждении здравых политических взглядов и образованности в науках и литературе среди представителей всех классов общества"24.


По мнению де Сталь, просвещение должно предшествовать свободе, лишь та страна способна достичь политической свободы, народ который имеет справедливые представления о политике. Просвещению нации, на ее взгляд, чрезвычайно способствуют широкая гласность, возможность публичного обсуждения всех актов правительства, свобода мысли и печати. В ее глазах, Англия - образец страны, где просвещение нации оказалось достаточным для достижения политической свободы. В России же, напротив, первостепенная задача, на ее взгляд, - просвещение. В книге Десятилетнее изгнание" она писала: "Этой нации свойственны энергия и величие, но порядка и просвещения все еще не хватает"25. Один из поклонников идей де Сталь в России Н. И. Тургенев, относившийся восторженно к ее книге о революции, решительно не соглашался с тем, что России нужно прежде стремиться достичь просвещения, а лишь затем бороться за политическую свободу26. Пушкин же еще во времена южной ссылки во взгляде на Россию оказывался ближе к де Сталь. Он писал в Заметках по русской истории XVIII в.: "Петр не страшился народной свободы, неминуемого следствия (курсив мой. - Л. В.) просвещения" (XI,14). Эту же мысль, что просвещение ведет к духовной свободе, а потому требует независимости и смелости от государственного деятеля, повторяет Пушкин в обращении к Николаю I в 1826 г., говоря о Петре I: "Самодержавною рукой / Он смело сеял просвещенье" (III, 351).


Несколько позже, в разгар полемики "Литературной газеты" с "Северной Пчелой" и "Московским Телеграфом" по поводу так называемых "литературных аристократов", Пушкин снова связывает воедино просвещение, общественное мнение, мораль и повторяет, что борьба за подлинное просвещение всегда требовала смелости и мужества: "... мало-помалу образуется и уважение к личной чести гражданина и возрастает могущество общественного мнения, на котором в просвещенном народе основана чистота его нравов. Таким образом дружина ученых и писателей, какого б рода они ни были, всегда впереди во всех набегах просвещения, на всех приступах образованности. Не должно ли малодушно негодовать на то, что вечно им определено выносить первые выстрелы и все невзгоды, все опасности". (XI, 163).


Носителем просвещения в России в первой трети XIX в. являлось образованное дворянство. Проблема просвещения, культуры оказывалась тесно связанной с вопросом о дворянстве, дворянской интеллигенции. Известно, какое огромное место в творчестве Пушкина 30-х годов занимает проблема роли и значения дворянства в обществе, его генеалогии, вопрос о древних родах и новой знати. Пушкин стремится охватить эту проблему во всей ее сложности, затрагивает ее в стихах, в прозе, в публицистике27.


Интерес Пушкина к этой проблеме не случаен, он определен сложным комплексом причин. Прежде всего необходимостью защитить декабристов, дворянских революционеров, совершивших мученический подвиг во имя народа. В полемике против "литературных аристократов" Булгарин и К° неоднократно связывали осуждаемую ими "революционность" с дворянством, выступали против всего комплекса идей, связанных с декабризмом.


Внимание к исторической судьбе древних прославленных родов России определялось не только личной судьбой Пушкина, потомка некогда знаменитого рода ("Мы такие же родовитые дворяне, как император и вы") , "имя предков моих встречается поминутно в нашей истории" (XII,310), но и живым интересом поэта к истории России, к ее старине и традициям. "Для Пушкина русская история и Россия были как бы своей семьей, своим домом, по семейному родным, и история была чем-то вроде расширенной их, Пушкиных, семейной хроникой"28, - писал Е. Тарле.


И, наконец, проблема дворянства, как выше уже говорилось, возникала в связи с проблемой просвещения народа. Мысли Пушкина об исторических судьбах дворянства, его значении в национальной истории и роли в современном обществе во многом перекликаются с воззрениями де Сталь. Хотя ее рассуждения о дворянстве были высказаны в иной исторической обстановке и относились к судьбам Франции, поэт мог найти в них многое, отвечавшее его собственным представлениям.


Для де Сталь и Пушкина вопрос о дворянстве имеет две стороны. Первая - отношение к феодальному дворянству, как к классу притеснителей, анархичных, жестоких, постоянно боровшихся за свои привилегии, носителей деспотизма, невежества, "барства дикого" ("Какая дикость! - восклицает герой "Романа в письмах". - Для них не прошли еще времена Фонвизина. Между ними процветают еще Простаковы и Скотини-ны!" (VIII. 53).


С другой стороны - взгляд на дворянство, как на самый просвещенный класс, продолжатель лучших культурных традиций, носитель свободолюбивого начала, способный противостоять деспотизму любых временщиков. До 14/XII 1825 г. Пушкин делает упор на первом аспекте, после восстания дворянских революционеров на втором.


Оба эти подхода заметно выступают в книге де Сталь. Писательница критикует аристократию за консерватизм ("дворянские предрассудки делали невозможным всякий вид свободного правления")29, за эгоизм, окостенелость (по ее замечанию, дворяне мечтали о порядках двухсотлетней давности, о новом Иисусе Навине, который бы остановил солнце), она убеждена, что "нигде аристократия не была так чужда народу, как во Франции"30. Жермен де Сталь решительно осуждает поведение знати во время революции и реставрации. О защитниках дворянско-католической реакции она отзывалась весьма сурово: "Им необходимы произвол власти, религиозная нетерпимость, придворная аристократия, которая видела бы исключительно свои заслуги в родословном древе, народ невежественный и бесправный, армия, низведенная до простого механизма, министры, основывающие свою деятельность на произволе, стеснение печати, отсутствие суда присяжных, отсутствие всякой гражданской свободы, и взамен всего этого - полицейские шпионы и продажная журналистика, которая восхваляла бы весь этот мрак"31.


Но вместе с тем де Сталь живо ощущает и то свободолюбивое начало, которое связано со стремлением дворянства к независимости, и историческую роль древних прославленных родов. В ее глазах, они как бы представляют живую историю Франции, они носители культуры, лучших традиций рыцарских времен, "благородного кодекса чести".


Преклонение, которое испытывает де Сталь перед древней аристократией, "историческими фамилиями" было, разумеется, чрезмерно. Дочь женевского банкира, жена барона, шведского посланника, Жермен де Сталь сама не принадлежала к старинной знати, но "великие имена были для нее живой историей и говорили ее воображению<...> Она не могла забыть, что среди старых дворян были ее первые друзья, что в их среде блеснули ее первые лучшие дни"32, - писала ее подруга и первый биограф г-жа Неккер де-Соссюр.


Объективно апология аристократии в момент выхода книги о французской революции в свет (1818), в обстановке торжествующей реакции во Франции, была по меньшей мере несвоевременна. Многие из тех, кто критиковал Considérations с демократических позиций"33, порицали писательницу за это преклонение перед древними родами: "Суеверное благоговение перед "историческими фамилиями", это преклонение перед высшей аристократией, повергали ее вообще столь здравый ум в большие заблуждения"34 - писала Minèrve Française в отклике на книгу Байеля о Considérations де Сталь.


Французская писательница, хотя теоретически и признает враждебность аристократии интересам нации, практически, анализируя ход революции, осуждает решительные действия Конвента против дворянства. Следуя своему принципу "милость побежденным", она сожалеет о древних аристократических родах, которые разметала революция. Де Сталь отказывается понимать, что в борьбе не на жизнь, а на смерть, которую вела революционная Франция, только якобинские непримиримость и последовательность могли спасти страну. Позиция Пушкина, выступившего после декабрьского восстания в защиту дворянства, глубоко отлична от позиции де Сталь. В эту эпоху в России именно передовое дворянство, а не буржуазия, как это было во Франции, оказалось носителем революционных идей. Однако при всем отличии французского и русского дворянства в их исторических судьбах есть много и общего, что определило сходную позицию французской писательницы и русского поэта.


Прежде всего Пушкин и де Сталь, как уже отмечал Б. В. Томашевский, трактуют дворянство не как класс, а как политическое установление, "которому должны быть предоставлены социальные преимущества, обеспечивающие его политическую миссию"35. Дворянство, писал Пушкин, "должно быть ограждено и недоступно, иначе, как по собственной воле государя" (XII,205).


С точки зрения де Сталь, в "идеальном" государстве, конституционной монархии английского типа, где "справедливо" уравновешены права короля, народа и аристократии, интересы последней должна защищать верхняя палата, наследственная магистратура. Она обеспечивает положительный консерватизм в законодательном статусе и служит посредником между народом и королевской властью. Пушкин придерживается того же взгляда: отсутствие верхней палаты, в его глазах, - признак республиканского способа правления. В этом плане интересно его замечание о французской конституции 1891 г., утвердившей однопалатный парламент и тем самым, фактически, изолировавшей аристократию. Хотя власть короля номинально признавалась народом, способ правления, по мнению Пушкина, уже не был монархическим. По утверждению Пушкина, которое может показаться на первый взгляд парадоксальным, "порядок, установленный Генеральными Штатами, являлся по существу республиканским" духовенство и знать, представлявшие собой верхнюю палату, были не промежуточной ступенью между королевской властью и народом, а лишь одним крылом той же палаты. С этой же позиции критиковали французскую конституцию 1791 г. и Жермен де Сталь и Бенжамен Констан.


При формировании верхней палаты важное значение, по мнению де Сталь, имеет принцип наследственности: "Никакая ограниченная монархия невозможна без наследственной (курсив мой. - Л. В.) магистратуры, в которую входят родовые воспоминания"36.


Пушкин также придает принципу наследственности большое значение, как гарантии независимости знати. В статье "О дворянстве" (1831 г.) он писал: "Не наследственная (на деле) знать есть знать пожизненная. В этом средство окружить деспотизм преданными наемниками и подавить всякую оппозицию, всякую независимость. Наследственность высшей знати - гарантия ее независимости". (XII,205). Принцип наследственности при формировании верхней палаты широко обсуждался в декабристских кругах в конце 10-х гг., во время полемики Н. И. Тургенева с защитниками "аристократической" конституции (Мамонов, Орлов). Все эти споры как-то определяли точку зрения Пушкина, оказавшуюся в то же время созвучной и взглядам Жермен де Сталь.


Общим для Пушкина и Сталь оказывается и весь комплекс идей об исторических судьбах дворянства, его роли и значении в жизни нации, в просвещении, в сохранении культурных традиций. Писательница рассматривает историю древних дворянских родов, как важнейшей компонент всей национальной истории Франции. В глазах де Сталь, названия поместий, имена родов, титулы, гербы составляют как бы живую историю страны. Она восставала против отмены Законодательным собранием дворянских титулов, лишения дворян их поместий, считая, что тем самым Франция отказывается от своей истории: "Францию сравняли с колонией, у которой больше нет прошлого"37. Высоко ценя культ "родовых воспоминаний", уважение к предкам, которое в ее глазах является признаком просвещенной нации, она писала о декрете, отменяющем титулы: "Это означало отнять у Франции ее историю и память о предках" 38.


Эти взгляды де Сталь оказались весьма близки Пушкину. В произведениях 30-х гг. можно встретить многочисленные замечания поэта о значении "исторической памяти" народа, уважении к прошлому, к предкам, высказанные и от лица автора, и устами героев пушкинских произведений: "Уважение к минувшему - вот черта, отличающая образованность от дикости, кочующие племена не имеют ни истории, ни дворянства" (т. 7, стр. 225) "Дикость, подлость и невежество не уважают прошедшего, пресмыкаясь перед одним настоящим" (XI, 162), "Очарование древностию, благодарность к прошедшему <...> для нас не существует <...> Мы гордимся не славою предков, но чином какого-нибудь дяди или балами двоюродной сестры" (VIII, 1, 53), "Образованный француз или англичанин дорожит строкой старого летописца, в которой упомянуто имя его предка, падшего в такой-то битве... но калмыки не имеют ни дворянства, ни истории. Дикость, подлость и невежество не уважают прошедшего, пресмыкаясь перед одним настоящим, и у нас иной потомок Рюрика более дорожит звездою двоюродного дядюшки, чем историей своего дома, т. е. историей отечества" (XI,162). Очевидно, что эти мысли чрезвычайно дороги для Пушкина. Не случайно он многократно повторяет их, буквально в одних и тех же словах. И рассуждения поэта о "кочующих племенах", "калмыках", не имеющих истории, самым непосредственным образом перекликаются с высказываниями де Сталь о колониях. Итог этих размышлений - страстная фраза Пушкина в письме к Чаадаеву, который в это время во многом близок Пушкину и в то же время вызывает протест поэта: "честью клянусь, что ни за что на свете не хотел бы я переменить отечество или иметь другую историю, чем история наших предков, какой ее дал нам бог" (XVI, 172, 393).


На страницах Considérations де Сталь уделяет большое внимание историческим судьбам дворянства, прослеживает генеалогию аристократических родов. Унижение королевской властью родовитого дворянства, превращение гордых и независимых феодалов в услужливых придворных рассматривается писательницей, как одна из форм победы деспотизма над свободой. Подходя с либерально-просветительной точки зрения к историческому прошлому Франции, де Сталь пишет: "Превращение знати в придворных явилось могучим средством деспотизма, а, следовательно, ступенькой к деградации"39. Писательница прослеживает историю упадка аристократии, в которой особо мрачная роль отводится ею Ришелье и Людовику XIV, сломившим гордость знати, приучившим ее к подачкам, привившим дворянам дух придворного угодничества, "самый низменный из всех возможных"40. Подавление вольнолюбивых стремлений дворянства, по де Сталь, - важный шаг к усилению деспотизма королевской власти, что в конечном итоге, было одной из причин революции.


М-м де Сталь считает, что унижению знатных родов весьма способствовало также введенное Филиппом Смелым "пожалование дворянства" (lettres de noblesse, "anoblissement", по де Сталь), усиленно практиковавшееся Людовиком XIV и Людовиком XV и доведенное до жалкого фарса Наполеоном, во время правления которого все вдруг, как на маскараде, вырядились в маски графов, маркизов, баронов. Де Сталь не скрывает своего презрения ко всем этим дворянам "новой фабрикации", невежественным, беспринципным, стремящимся к обогащению. По ее мнению, этих новоиспеченных дворян, этих "выскочек" (parvenus) никто не принимает всерьез, так как "дворянство теряет всякую власть над воображением, если оно не восходит вглубь времен"41.


Пушкин также изучает генеалогию древних родов, анализирует политические и экономические причины их упадка, сожалеет об угасании родовой знати - творца русской истории, носителя подлинной культуры: "Смотря около себя и читая старые наши летописи, я сожалел, видя, как древние дворянские роды уничтожались..." (VIII,53), " ... я без прискорбия никогда не мог видеть уничтожения наших исторических родов; никто у нас ими не дорожит, начиная с тех, которые им принадлежат... Прошедшее для нас не существует. Жалкий народ!" (VIII,53). Пушкин, как и де Сталь, высоко ценит "родовые воспоминания", считая их важнейшей частью национальной истории, свойством "исторической памяти" народа: "Семейственные воспоминания дворянства должны быть историческими воспоминания <ми> народа" (VIII,53). Так же, как де Сталь на материале французской истории прослеживает все этапы постепенного подчинения дворянства королевской властью, Пушкин на материале русской истории изучает тот же процесс: уничтожение местничества, табель о рангах Петра I, указ 1809 г. о гражданских экзаменах, развитие чиновничества, бюрократии. 42 В его глазах, это большей частью выскочки, внезапно разбогатевшие: "Денщики, Певчие, Хохлы - вот их родоначальники" (VIII,42). Они окружают трон раболепной толпой, за ними нет никаких исторических заслуг ("меж ними нет ни одной моральной власти, ни одно имя не натвержено мне славой" (VIII,40), они невежественны, но претендуют на просвещенность ("обезьяны просвещения" (VIII,15). Отличительная черта "холопа знатного" - чванливость: "Смешно только видеть в ничтожных внуках пир<ожников>, ден<щиков>, певч<их> и дьячков спесь герцога Monmoran<су>" (VIII,42). Так же, как де Сталь, Пушкин остро ощущает противопоставление "новой" и "старой" знати, унижение последней, он усматривает в упадке и унижении родовитого дворянства одну из причин декабрьского восстания, т. к. большинство декабристов принадлежало к этим униженным древним родам.


По мнению Пушкина, потомки некогда прославленных и угасающих дворянских родов составляли в его время наиболее образованную часть русского общества, его интеллигенцию. Именно они - носители подлинного просвещения, продолжатели лучших культурных традиций нации, из их числа выходят и многие писатели русские: "Старинное дворянство<...> ныне по причине раздробленных имений, составляет у нас род среднего состояния, состояния почтенного, трудолюбивого и просвещенного, состояния, коему принадлежит и большая часть наших литераторов (XI,162).


Показывая изменения в положении родовитого дворянства в связи с его быстрым разорением и упадком, Пушкин стремится определить разницу в положении русских литераторов начала XIX в. и тридцатых годов. В начале века это была небольшая группа дворян, материально вполне независимых, занимавшихся литературой из любви к искусству. Подтверждение этой мысли Пушкин находит в книге де Сталь Десятилетнее изгнание: "У нас, как заметила M-me de Staël, словесностию занимались большей частию дворяне ("En Russie quelques gentilshommes se sont occupés de la littérature", ХI,92). Между тем в 30-е годы все изменилось, основные силы литераторов составились из представителей обедневшего дворянства, нуждающегося в заработке, в оплате литературного труда. Как известно, во время полемики "Литературной газеты" с "Северной Пчелой" и "Московским Телеграфом" Булгарин и К° взяли под обстрел эту новую интеллигенцию, "мещан-дворян", "простолюдинов-аристократов", а Пушкин весьма успешно защищал это "почтенное, просвещенное и трудолюбивое" сословие. Полемика послужила толчком ко многим раздумьям Пушкина над судьбами дворянства.


Своеобразие полемики связано с особенными условиями российской действительности 30-х годов. Пушкин, как известно, враждебно относился не только к "светской черни" (VIII,15), но и к "черни литературной", "литературным башкирцам" (XI,172). Этим определяется борьба поэта с Булгариным, Н. Полевым, Гречем и др. Конечно, продажный литератор, агент третьего отделения Булгарин и писатель, переводчик, журналист Полевой далеко не одно и то же. Но для Пушкина и тот и другой представлялись выразителями направления, противостоящего лучшим традициям дворянского свободолюбия, дворянской культуры, всех тей идей, связанных с декабризмом, которые Булгарин и К° объединили под именем "литературного аристократизма". Противники "литературных аристократов" были связаны с развитием буржуазных идей в России и отражали в своих высказываниях особенности идеологии русской буржуазии на сравнительно раннем этапе ее развития, характерной для России конца 20-х - начала 30-х годов. В этом отношении никакой идейной близости Пушкина с французской писательницей, разумеется быть не может. Концепция де Сталь, не успевшей разочароваться в буржуазной системе, существенно отличается от глубоко антибуржуазных воззрений Пушкина.


В размышлениях Пушкина о дворянстве отразился его общий живой интерес к историческим судьбам России и Европы. Его интересуют народные движения, переломные эпохи, могучие личности. В произведениях Пушкина 30-х годов виден новый подход к истории, понимание внутреннего движения, диалектики исторического процесса, социального смысла столкновений, народности - всего того, что входит в понятие "пушкинского историзма" - крупнейшего достижения русской мысли 30-х годов. Обращаясь к истории, Пушкин стремится к объективному взгляду на события, восстает против исторической фальши, легенд, фальсификации. Разоблачает ли он легенды о "славном, осьмнадцатом" столетии или высмеивает нелепости исторических романов43, дает ли анализ трудов по русской истории44 или создает сам произведения исторического характера - его первое требование - понимание характера народной жизни и верность фактам. Полемизируя с официальной историографией своего времени45, он создает "своего" Пугачева, "своего" Бориса Годунова и "своего" Петра. Уже в Записке о народном воспитании, адресованной Николаю, Пушкин с большой смелостью приводит, как пример обычного искажения истории, толкование официальной историографией убийства Брутом Цезаря, как преступления. Если история будет преподаваться объективно, "можно будет с хладнокровием показать разницу духа народов, источника нужд и требований государственных, не хитрить, не искажать республиканских рассуждений, не позорить убийства Кесаря, превознесенного 2000 лет, но представить Брута защитником и мстителем коренных постановлений отечества, а Кесаря честолюбивым возмутителем" (XI, 46).


В этом требовании объективности, внимания к национальному, в отвращении к исторической фальши Пушкин перекликается с де Сталь. Не случайно в статье Юрий Милославский, или русские в 1612 г., высмеивая несуразности и анахронизмы на страницах исторических романов, Пушкин упоминает высказывание Жермен де Сталь. Пытаясь понять, почему люди столь легковерно принимают нелепые вымыслы исторических романов за чистую монету, Пушкин спрашивает: "Потому ли, что люди, как утверждала Madame de Staël, знают только историю своего времени и, следовательно, не в состоянии заметить нелепости романтических анахронизмов?" (XI, 255). М-м де Сталь высказала эту мысль ("люди хорошо знают только историю своего времени")46, на страницах своей книги о французской революции, борясь против официальной историографии роялистской реакции, утверждавшей, что в течение восьми столетий, предшествовавших революции, "французская нация покоилась на розах"47.


Размышляя о причинах неудачи декабристов, о возможных путях развития, Пушкин стремится осмыслить целесообразность насильственного вторжения человеческой воли в ход истории. Эти поиски закономерно привели писателя к исторической теме, к изображению Петра I, к раздумьям о Радищеве, к теме народного восстания. Правы ли были Петр I, величайший, в глазах Пушкина, из русских царей, властно вторгавшийся в историю ("Робеспьер и Наполеон одновременно" (XII, 205), "строитель чудотворный"), Радищев, призывавший народное восстание, Пугачев, пытавшийся его осуществить? Как примирить стабильность - "первое условие общественного благополучия" (XII, 196) с вечным движением? Весь этот круг "проклятых" вопросов истории закономерно приводит Пушкина к теме французской революции, узловой эпохе, в которой кроются корни всего будущего Европы.


В начале 30-х годов Пушкин задумывает большой труд по истории французской революции, начинает собирать материалы, делает многочисленные выписки из книг по французской истории различных авторов48. В июне 1831 г. Пушкин писал Е. М. Хитрово: "Я предпринял исследование о французской революции и умоляю прислать мне Тьера и Минье, если возможно. Оба эти труда запрещены. У меня здесь лишь имеются Мемуары, относящиеся к революции" (XIV, 176, 428). Замысел Пушкина не был завершен, остались лишь черновой план, конспект и несколько разрозненных замечаний. Но и эти материалы, несмотря на их отрывочность, многое раскрывают. Пушкин предполагал начать свой труд "с самого начала", вскрыть корни революционных событий в далеком прошлом. В плане и заметках почти нет ничего о самой революции, зато тщательно прослеживается линия политического и экономического развития страны с момента ее образования. Пушкин подчеркивает важность такого подхода: "Прежде нежели приступим к описанию преоборота (в первом варианте "великого преоборота". - Л. В.) ниспровергшего во Франции все до него существовавшие постановления, должно сказать, каковы были сии постановления" (XII, 20).


С примером подобного подхода к революции Пушкин был уже знаком, в этом отношении он имел уже образец перед глазами49 - Considérations де Сталь. Писательница предпослала непосредственному исследованию событий революции развернутый исторический обзор, который должен был объяснить происхождение революции, ее закономерность и неизбежность. "Французская революция, - писала она, - одна из величайших эпох в истории общества <...> Те, кто считают ее случайным событием, не заглядывали ни в прошлое, ни в будущее. За актерами они не увидели пьесы"50. Она дает очерк истории Франции на протяжении восьми столетий, предшествовавших революции, отведя этому обзору около сорока страниц. В этом плане писательница была новатором и исключением среди первых историков, авторов книг о революции51.


План задуманного Пушкиным труда, факты, имена и события французской истории, отмеченные в нем, во многом совпадают с отбором имен и событий и их трактовкой в обзоре де Сталь. Однако эта близость объясняется не тем, что Пушкин следовал за французской писательницей, а скорее тем, что и де Сталь и Пушкин черпали сведения о французской истории из одного источника - Опыта о нравах Вольтера. 52 Совпадение с подходом де Сталь проявилось не в отборе тех или иных имен и событий, а в самом принципе изучения революции, в стремлении Пушкина заглянуть в глубины французской истории, чтобы понять современность.


Свое восхищение французской писательницей, идейную близость ее взглядам, глубокую признательность ей Пушкин выразил, выведя Жермен де Сталь героиней неоконченной повести Рославлев. Здесь она - живое воплощение органической связи России и Франции, носительница культурной памяти двух стран, символ родственных традиций. Использовав заметки писательницы о ее пребывании в России, которые он очень высоко ценил ("Взгляд быстрый и проницательный, замечания разительные по своей новости и истине <...> все приносит честь уму и чувствам необыкновенной женщины", XI,27), Пушкин создал глубоко оригинальный портрет носительницы идей подлинного просвещения, гуманности и свободолюбия, "знаменитой гостьи", "благородной чужеземки"53, которую "Наполеон удостоил гонения <...> Байрон своей дружбы, Европа своего уважения" (XI, 29).


ПРИМЕЧАНИЯ


1 Об эпизоде защиты Пушкиным писательницы см. "Политические взгляды Пушкина до восстания декабристов и Жермен де Сталь"


2 Томашевский Б. В. Пушкин и Франция, Л., 1960. С. 153. В дальнейшем: Томашевский.


3 См.: Мейлах Б. С. Пушкин и декабристы после 1825 г. Пушкин. Исследования и материалы. II. М. - Л., 1961.


4 См.: Пугачев В. В. К эволюции политических взглядов А. С. Пушкина после восстания декабристов. Ученые записки Горьковского гос. университета, серия историко-филологическая, 1966, выпуск 78.


5 См.: Томашевский Б. В. Пушкин. II. М. - Л., 1961.


6 См.: Козмин Н. К. Английский пролетариат в изображении Пушкина. Пушкин. Временник пушкинской комиссии. 4-5. М. - Л., 1939.


7 Considérations sur les principaux événements de la Révolution française, ouvrage posthume de madame la baronne de Staël, Paris, 1818, II, p. 419. В дальнейшем: Considérations.


8 De 1'Allemagne par M-me La baronne de Staël - Holstein. Paris, 1810, t. 5, p. 159.


9 Ibid, p. 153.


10 Considétions, I, p. 29.


11 Ibid.


12 Тургенев Н. И. Дневники и письма, Петроград, 1921. T. 3. С. 155. В дальнейшем: Тургенев. Дневники.


13 Цит. по: Gautier. Madame de Staël et Napoléon. Paris, 1902, p. 367.


14 Considétions, II, p. 40. О теме "милости" у Пушкина см.: Неклюдова М. Милость/правосудие: о французском контексте пушкинской темы Пушкинские чтения в Тарту 2. Материалы международной научной конференции 18 - 20 сентября 1998 г. С. 204-215.


15 Лотман Ю. М. Идейная структура Капитанской дочки Пушкинский сборник. Псков, 1962. С. 11. В дальнейшем: Лотман.


16 Лотман. С. 8.


17 Considétions, II, р. 120, I, p. 79.


18 Ibid.


19. Лотман. С. 8.


20 См.: Oeuvres complètes de M-me la baronne de Staël, t. 1, Paris, 1820, p. XV.


21 Considétions, I, p. 403.


22 Бродский. Н. "Евгений Онегин" роман А. С. Пушкина, М., 1964. С. 206. Oб этом эпиграфе см.: Гришакова М. Иронический эпиграф у А. С. Пушкина Пушкинские чтения в Тарту 2. Материалы международной научной конференции 18-20 сентября 1998 г. С. 17-19.


23 См.: Томашевский Б. В. "Кинжал" и M-me de Staël Пушкин и его современники. Материалы и исследования. Выпуск XXX I. Пг., 1923.


24 Considérations, III, p. 246.


25 M-me de Staël. Dix années d'exil, Bruxelles, MDCCC XXI, p. 233.


26 См.:Тургенев. Дневники. Т. 3. С. 158.


27 "Моя родословная или русский мещанин" (1830), "Родословная моего героя "(1833), "К вельможе" (1829), неоконченные прозаические отрывки "Гости съезжались на дачу..." (1832), "Рославлев" (1831), "Роман в письмах" (1830) "Путешествие из Москвы в Петербург" (1834), многочисленные замечания в дневниках, письмах, полемика с Гречем, Булгариным, Погодиным и мн. др.


28 Цит. по: Винокуров Е. Поэзия и мысль. М., 1966. С. 50.


29 Considérations, I, p. 31.


30 Considérations, II, p. 322.


31 Ibid., III, p, 19.


32 M-me Necker de Saussure. Notice sur le caractère et les écrits de M-me de Staël. Oeuvres complètes de M-me de Staël. Paris, 1820, t. I, p. cecij.


33 См.: Bailleul. Examen critique de l'ouvrage posthume de M-me la Baronne de Staël, ayant pour titre Considérations sur les principaux événements de la Révolution française. Paris, 1818.


34 Minèrve Française, 1818, II, p. 320.


35 Томашевский Б. В. Пушкин II. M. - Л., 1956. С. 439.


36 Considérations, I, p. 364.


37 Considérations, I, p. 365.


38 Considérations, I, p. 366.


39 Considérations, I, p. 80.


40 Considérations, I, p. 133.


41 Considérations, I, p. 72.


42 См.: Жданов И. Пушкин о Петре Великом Вестник Всемирной истории. 1900. № 5. С. 51 и далее.


43 "О Мильтоне и Шатобриановом переводе "Потерянного рая"; "Юрий Милославский или Русские в 1612 году"; "Джон Теннер"; "О романах В. Скотта".


44 "История русского народа, сочинение Н. А. Полевого".


45 См.: Грушкин. А. Пушкин 30-ых г. г. в борьбе с официозной историографией Пушкин. Временник пушкинской комиссии 45, М. - Л.,1939. С. 236.


46 Considérations, I, p. 16.


47 Ibid.


48 См.:Ясенский Я. Пушкин и история французской революции. Пушкин. Временник пушкинской комиссии. 4-5, М. - Л., 1939.


49 Томашевский. С. 198.


50 Considérations, I, p. 3.


51 В "Истории Французской революции" Тьера исторический обзор отсутствует, в "Истории французской революции с 1789 до 1814 г." Минье обзор дан на шести страницах.


52 См.: Заборов П. Р. Русская литература и Вольтер ХУIII первой трети XIX века. Л.. 1978. С. 182-183.


53 Пушкин, возможно, использовал и другие источники. См., напр.: Гляссе А. "Соблазнительные откровения": (Пушкин и французская мемуарная литература) Вопросы литературы. 1993. Вып. 4. С. 65-68.

Проблемы самооценки в управлении персоналом, адекватность самооценки

Экзамен: Управление человеческими ресурсами

Самооценка – это процесс, в котором индивид оценивает себя по таким показателям, как результативность деятельности, наличие определенных навыков и способностей и других характеристик. Компании используют самооценку как часть системы оценки 360 градусов и учитывают ее при принятии решений.



Вопросы, которые возникают при это, заключаются в том, является ли подобная оценка объективной и может ли она предоставить необходимую информацию менеджерам по человеческим ресурсам.



Процесс Самооценки



Индивиды часто проводят самооценку собственных навыков, способностей и результатов деятельность в течение рабочего дня. Подобная самооценка определяет то, как они выполняют собственную работу, как они оценивают причитающееся им вознаграждение, необходимость прохождения дополнительных тренингов и то, как их результаты выглядят на фоне их коллег. Однако данная оценка не является точной и объективной. Исследования показывают что, если сравнить несколько оценок, полученных от разных людей, между собой, то выясниться, что оценки индивида, подвергаемого оценки, о самом себе сильно расходятся с полученными оценками от его коллег. Вдобавок, некоторые индивиды намного лучше в самооценке по сравнению с другими. Однако, исследование показывает, что те, кто проводят точную самооценку, показывают лучшие результаты и более быстрое продвижение по служебной лестнице.

Історія закордонної літератури ХIХ століття Глава 38. У. М. Теккерей

Історія закордонної літератури ХIХ століття (За редакцією Н. А.Соловйовій)

Глава 38. У. М. Теккерей.

ГЛАВА 38. У. М. ТЕККЕРЕЙ

Вільям Мейкпис Теккерей (1811 - 1863) ставиться до тих письменникам, чия доля складалася не так вдало, як у Диккенса, хоча обоє жили в один час, обоє минулого талановиті й тісно пов'язані із проблемами свого часу. Теккерей коштує в ряді з Диккенсом, але популярність його значно уступає славі його сучасника. Пізніше час поставить його разом з Толстим, Филдингом, Шекспіром у число чудових художників слова



Його популярність зростала в міру того, як ішла в минуле викторианская Англія, зароджувалося сучасне мистецтво XX в. У. М. Теккерей народився в 1811 р. у Калькутті в сім'ї чиновника англійської колоніальної служби, людини заможного й респектабельного. Однак він незабаром умер, і хлопчика відправили вчитися в Англію. Шкільні роки були безрадісними для майбутнього письменника. "Мудрість наших предків (якої з кожним днем усе більше й більше захоплююся),- писав Теккерей пізніше в "Книзі снобів",- установила, очевидно, що виховання молодого покоління - справа настільки порожнє й маловажне, що за нього може узятися майже кожна людина, збройний різкою й належним ученим ступенем і рясою". Навчання в Кембриджському університеті також мало задовольняло запити молодого Теккерея, що відрізнявся більшою розмаїтістю духовних інтересів [573] і неабиякий здібностями живописця. Будучи студентом Кембриджу, він брав участь у неофіційній студентській печатці. Переписка з матір'ю, що ставиться до цього часу, свідчить про широкий кругозір Теккерея, його захопленні поезією й особистістю Шеллі, про яке він збирався написати трактат. Надалі Теккерея з матір'ю буде зв'язувати міцна й ніжна дружба, саме їй він буде перевіряти таємниці свого серця, ділитися творчими планами й намірами. Перші віршовані твори Теккерея, у тому числі й пародійній поемі із приводу конкурсу на кращу поему "Тимбукту" (премія була присуджена А. Теннисону, одноліткові Теккерея), були надруковані в студентському журналі "Сноб".



Не закінчивши університетського курсу, Теккерей робить подорож по Німеччині, а потім, вернувшись в Англію, займається видавничою діяльністю разом зі своїм вітчимом Кармайклом-Смитом, людиною гідним і чималим, що здобула довіра й любов Теккерея.



Якийсь час Теккерей удосконалюється в мальовничій майстерності в Парижу, і його талант малювальника був настільки значний, що довгий час він не міг вирішити, ким же він буде - письменником або художником. Йому належить більше 2000 малюнків, у тому числі ілюстрації не тільки до своїм, але й добуткам інших письменників



У творчості Теккерея можна виділити три періоди. Перший - кінець 30-х - середина 40-х років, другий - середина 40-х - 1848 р. і третій - після 1848 г.



Літературна діяльність Теккерея почалася з публіцистики. Уже в 30-х роках формується світогляд Теккерея, його політичні переконання. На самому початку 30-х років він писав: "Я вважаю нашу систему утворення не підходящої для себе й зроблю, що можу, щоб придбати знання іншим шляхом". Перебуваючи в Парижу під час Липневої революції й уважно стежачи за подіями на батьківщині, Теккерей зауважує: "Я не чартист, я тільки республіканець. Я хотів би бачити всіх людей рівними, а цю нахабну аристократію розвіяної по всіх вітрах".



В "Книзі паризьких нарисів" (1840) Теккерей з обуренням пише про криваву розправу з учасниками Лионского повстання й радить Луи Пилипові не святкувати річницю Липневої революції. По народженню [574] і вихованню Теккерей належав до імущих класів. Проте не можна сказати, що він погано знав життя народу, хоча народ у його добутках не представлений так, як у романах Диккенса. Критикуючи соціальну несправедливість і існуючі громадські порядки, Теккерей з болем озивається про положення робітників і трудящих мас. Однак, назвавши себе республіканцем, він думав, що буржуазна революційність і англійський парламентаризм можуть забезпечити загальну рівноправність і висловлювався проти застосування фізичної сили стосовно правлячих класів. Теккерей завжди був супротивником воєн, їх надмірно врочистого вихваляння на сторінках журналів, романів і виступав за правдивий реалістичний опис справжніх подій. Таким чином, демократична позиція письменника обумовлена всім ходом історичних подій, свідком яких він був, і реалізується в його художній творчості, у нарисах, статтях, листах. "Ми живемо в дивні часи, пані,- пише він матері,- хто знає, може бути, великі справи здійснюють на наших очах, але не треба фізичної сили".



У философско-естетических поглядах письменника на перший план висуваються його непримиренність до всякого прикрашення, надмірному перебільшенню, помилковій патетиці й перекручуванню істини. Безсумнівно, Теккерей-Художник з гострим і спостережливим баченням миру допомагає письменникові, тобто допомагає йому ввійти в атмосферу зображуваного, побачити головне, характерне, домогтися для своїх героїв самостійності. В естетиці Теккерея вловлюється зв'язок із традицією Освіти, причому ця традиція настільки очевидна і ярка, що часом заслоняє собою всі інші компоненти його світоглядної й художницької позиції. XVIII століття було улюбленим століттям Теккерея. Він часто повторював, що живе в XVIII в. У нарисі "Твору Филдинга" (1840) письменник дає високу оцінку авторові "Тома Джонса", називає його одним із самих ретельних і вимогливих художників в історії англійської літератури. Теккерей розглядав роман як "дивне створення людського генія". У ньому, на думку Теккерея, "немає жодного, нехай самого незначного, епізоду, що не сприяв би розвитку дії, не випливав би з попередні й не склав би невід'ємної частини єдиного цілого". [575] В 1842 р. Теккерей створює памфлет "Лекції мисс Тикльтоби по історії Англії", у яких сатиричне осмислення одержує офіційне тлумачення історії. Це твір Теккерей постачив чудовими злими карикатурами, ілюстраціями, що не залишили ні найменшого натяку на святість і порядність законних монархів і аристократичних осіб. Цикл лекцій друкувався в журналі "Панч", але оповідання було доведено лише до Столітньої війни, тому що редактор цього сатиричного журналу був, мабуть, трохи скандалізований занадто вільним звертанням молодого автора з устояними авторитетами національної історії. Коментарі мисс Тикльтоби іноді сприймаються як відверті випади самого Теккерея проти коронованих осіб, що робили історію: "Це війни, про які дуже приємно читати у Фруассара... але в дійсності вони не так приємні. Коли ми читаємо, що королівський син Чорний Принц спалив не менш 500 міст і сіл на півдні Франції, спустошивши всю округу й вигнавши населення бог звістка куди, ви можете собі представити, які були ці війни, і що якщо вони служили гарною потіхою для лицарів і воїнів, то для народу вони були зовсім не так приємні".



Звертання до історії означало для Теккерея й більше пильна увага до сучасних подій, які мали безпосередній зв'язок з минулим. У цьому випадку варто сказати, що письменник був чудово обізнаний у питаннях новітніх тенденцій у розвитку національної історіографії. Естетика Теккерея має бойовий публіцистичний характер, тому що вона безпосередньо зв'язана й з "Духом часу" Д. С. Милля, і із трактатом Т. Карлайля "Про історію", що ставлять питання про зміст і значення прогресу в англійському суспільстві, раніше інших країн, що вступив на шлях буржуазного розвитку. Самостійність і принциповість поглядів Теккерея обумовлена його прекрасним знанням дійсності, умінням зіставити свій і чужий суспільний досвід. Не випадково Теккерей, успадковуючи великі ідеї Шеллі, Байрона в ірландському питанні, присвячує Ірландії "Книгу ірландських нарисів" (1843). Це, по суті, своєрідний звіт письменника й публіциста, що відвідав країну й ділиться своїми смутними враженнями із сучасниками, які погано знають про щире положення [576] ірландського народу. Теккерей відзначає волаючі випадки безробіття, убогості, соціальної несправедливості, які він спостерігав в Ірландії, і називає причини невдоволення ірландського народу об'єктивними, указуючи на те, що ірландці хочуть домогтися дотримання елементарних людських прав. Як і Диккенс, Теккерей становить для себе політичну програму поліпшення стану справ у країні, пропонуючи зміцнити положення середнього класу, що стане оплотом демократичних воль і усунення соціальної нерівності. Розвиток політичних подій в Англії й на континенті приводить Теккерея до створення сатиричного добутку - "Історія майбутньої французької революції" (1844). Цей своєрідний футурологический памфлет-пророкування, дія якого віднесено до 1884 р., оповідає про три претендентів на французький престол. Два з них - Генріх Бордосский і родич імператора Наполеона Джон Томас Наполеон - виявляються невдахами в боротьбі з Луи Пилипом, у той час як третій претендент, пацієнт божевільного будинку, що уявляє себе сином Людовика XVI, домагається успіху. У жартівному викладі подій чітко виступають сатирично гострі замальовки характерів претендентів на престол і погляди автора на найважливіші політичні й соціальні проблеми



Ідеал "освіченого республіканізму", якого дотримувався Теккерей у ці роки, допомагав йому розібратися в складних політичних подіях сучасності, сприяв розвитку в ньому живого й активного сприйняття того, що істинно, що ложно, що становить сутність демагогічного розрахунку й фарисейства (досить показова, наприклад, оцінка Теккереем діяльності Г. Гервега).



Істотну роль у формуванні поглядів молодого Теккерея зіграло його співробітництво в "Фрезере мегезин", де він регулярно друкував нариси про відомих романістів ("Романи прославлених авторів). Це своєрідні пародії на романи Булвера й Дизраели. Полемічно виступаючи проти політичної орієнтації "Молодої Англії", главою якої в той час був Дизраели, Теккерей засуджує помилковий принцип відродження нації через християнство. Як і раніше сатирично гостро представляє Теккерей мілітаристську політику Англії ("Пригоди майора Гахагана [577] з Н-Ского полку), що з'явилося своєрідним ескізом до глави про мілітаристських снобів у прославленій книзі нарисів про снобів. Своє відношення до романтизму, точніше до романтичної ідеалізації й перебільшень, Теккерей виклав у знаменитій "Рейнській легенді" (1845). Об'єктом пародії стають романи Дюма, у яких діють герої, що роблять неймовірні подвиги, що розплутують величезну кількість таємниць і беруть участь у багатьох пригодах. Нарочито перебільшуючи й героизируя пригоди героїв Дюма, Теккерей вступає в полеміку із сучасною історіографією, що затверджує результати прогресу в розумній і освіченій країні. Теккерей доводить зворотне - сучасна епоха негероїчна, а справжніх романтичних героїв не існує



Ця пародія з'явилася тоді, коли школа В. Скотта була витиснута його епігонами й посередніми учнями. Серед них були ейнсуорт, Дизраели й Булвер, які в 40-е роки вже змінили своєї прихильності до історичної проблематики. В 30-х роках вони віддали данину так званому дендистскому роману, а також ньюгейтскому й історичному романам, анітрошки не піклуючись про те, що не можна було механічно переносити іншим часом відкриття й досягнення Скотта. У перший період творчості Теккереем створені художні твори, що відбили його суспільно-політичні, філософські й естетические погляди. Це "Катерина" (1839), "Убого шляхетна" (1840) і "Кар'єру Барри Ліндона" (1844).



Герой Теккерея цього періоду підкреслено заземлений. У ньому немає нічого від фатальних, загадкових, таємничих і привабливих героїв Булвера й Дизраели. Це жорстока й корислива власниця трактиру Катерина Хейс, що вбила чоловіка, щоб вступити в більше вигідний шлюб. Це Джордж Брандон (пародія на денді й світського лева), що спокусив наївну й довірливу Керри Ганн, дочка господарки мебльованих кімнат. Це, нарешті, що обнится англійський дворянин XVIII в. Барри Ліндон, що видає себе за кавалера дю Барри. Зарозуміло-Презирливо стосовний до народу, самовпевненим і безпринципним, торгуючим своїм титулом, зброєю, батьківщиною, він начисто позбавлений усяких романтичних рис. Але (теж на відміну від романтичного героя) він скрізь процвітає. [578]



Захисник правди в мистецтві, Теккерей, як і Диккенс, уважає, що письменники "зобов'язані, звичайно, показувати життя такий, який вона дійсно представляється їм, а не нав'язувати публіці фігури, що претендують на вірність людській природі,- чарівних веселунів-шибеників, убивць, надушених рожевим маслом, люб'язних візників, принців Родольфов, тобто персонажів, які ніколи не існували й не могли існувати". Теккерей виступає за реалістичну літературу, з якої намагається вигнати "фальшиві характери й фальшиву мораль".



Різноманітні жанри, у яких творить Теккерей - письменник і художник. "Катерина" - роман, побудований на карній хроніці XVIII в., "Убого шляхетна" - повість, що своєрідно інтерпретує дендистский роман, "Кар'єру Барри Ліндона" - пародія на сімейну хроніку. Але всі ці добутки спрямовані проти безпринципності, святенництва й перейняті гострим пародійним духом, що веде до розвінчання псевдогероїчного й ложноромантического в повсякденній прозаїчній дійсності. Ранній етап творчості Теккерея - проба пера, але також і реалізація письменницьких задумів, що підтверджують правильність його позиції художника-гуманіста



Другий етап творчості Теккерея відкривається збірником сатиричних есе "Книга снобів", що печатались у вигляді окремих нарисів в "Панчі" в 1846- 1847 р. Літературні пародії, нравоописательние нариси, журналістські публікації підготували письменника до більше глибокого критичного аналізу й осмислення сучасної дійсності. Теккерей опирається на багату традицію просвітительського есе, з'єднуючи в ньому риси памфлету й журналістського нарису



У серії нарисів про снобів зображене англійське суспільно-політичне й приватне життя. Саме слово "сноб" у тлумаченні Теккерея здобуває особливе значення. Первісний його зміст - "шевський подмастерье", потім воно стало жаргонним словом, що означає невихованої людини; кембриджські студенти вживали його, коли мова йшла про кембриджського жителя, що не ставиться до числа студентів, а також про бідного студента, що не належав до студентської еліти, тобто вихідцям з багатих і респектабельних сімей. "Книга снобів, написана одним з них" - таке повна назва цього добутку, і в попередніх [579] зауваженнях автор саркастично зауважує: "Сноби повинні вивчатися, як і інші об'єкти природної історії, і вони виявляють собою частина Прекрасного (з великої букви). Сноби ставляться до всіх класів суспільства". Таким чином, автор поглиблює й конкретизує це поняття, надає йому соціальний зміст. Теккерей був прямим продовжувачем демократичних традицій XVIII в., і тут особливо відчувається зв'язок з "якобінською ідеологією" кінця століття, розповсюджуваної кружком Годвина. У книзі англійської письменниці XVIII в., друга Годвина, е. Инчболд "Природа й мистецтво" використовується слово "сноб" для позначення чванства й зарозумілості знаті. Теккерей пішов далі, поширивши це поняття й на буржуазію, що була "догідливої стосовно вартим вище й деспотичного стосовно нижчестоящих".



"Все англійське суспільство,- пише Теккерей в останній главі,- заражено проклятим культом Мамони, і всі ми, знизу доверху, перед ким-небудь раболіпствуємо й плазуємо, а кого-небудь самі нехтуємо й топчемо". У книзі 52 глави й кожна містить сатиру на певний тип сноба. Починається портретна галерея снобів з коронованих снобів, потім мова йде про аристократичних снобів, клерикальних, університетських, військових, літературних, снобах - вігах і консерваторах, сільських снобах і снобах Сіті, ірландських снобах і снобах-радикалах. Навіть просте перерахування видів снобів дає подання про широту охоплення Теккереем матеріалу про цю розповсюджену хворобу століття. Але головне те, що автор вишиковує целую систему поглядів снобів, описує їхньої звички, манери, моди, характеризує відносини між ними. Висміюється не тільки сліпе копіювання буржуазними снобами смаків і манер аристократів, але засуджуються ієрархічні взаємозв'язки між снобами різних категорій і рангів. Моральна потворність і безглуздість снобізму показані письменником разом із системою суспільних відносин, які формують цю державну структуру. Англійський буржуа, що подорожує по Європі, намальоване Теккереем безжалісно й зло: "Такого грубого, неосвіченого, буркотливого англійця ви можете побачити в кожному європейському місті. Одне із самих тупих створень у світі, він гордо зневажає Європу ногами, проштовхується в усі собори, палаци й картинні галереї. Тисячі [580] чудових видовищ проходять перед його налитими кров'ю вічками, але не хвилюють його. Незліченні барвисті сцени побуту й вдач розгортаються перед ним, але не цікавлять його. Мистецтво, Природа з'являються перед ним, не викликаючи й іскорки замилування в його безглуздому погляді. Ніщо не торкає його - поки не з'являється яка-небудь важлива особа - і отут наш манірний, гордий, самовпевнений і незворушний британський сноб здатний бути догідливим як лакей і гнучким як арлекін".



Теккерей не просто словесно описує снобів, він їх живописует. Перед читачем проходять низки снобів, що пишаються своєму родоводу, а також снобів-вискочок. За портретами коштують соціальні явища, певні характеристики побуту, вдач, суспільного й частки думки. Теккерей довірчо розмовляє зі своїм читачем, зовсім у дусі роману XVIII сторіччя. Він стає в ряд з тими, кого висміює, виходить із цієї юрби, викриває демагогію буржуазного парламентаризму, недоліки "чудової" конституції. У вигляді новоспечених аристократів, наприклад, де Могинсов, що купили собі древній родовід і герб, угадується не просто повчальний факт і гідний осміяння феномен громадського життя,- тут чітко проглядається характер "Молодої Англії", очолюваної Дизраели, що прагне до відродження націй компромісними засобами. Аристократи й буржуа досить недвозначно названі в книзі Теккерея двома шарлатанами, що ділять влада в країні і йдуть на будь-які поступки перед совістю, щоб відстояти свої інтереси. Критикові індивідуальних недоліків Теккерей зв'язує з осудом громадських порядків і головне джерело зла бачить у предметі гордості британця - конституції



Особливу ненависть Теккерея викликають військові сноби. Серед них часто згадується ім'я генерала Тафто, що потім з'явиться в романах письменника. Це неосвічена людина, що ніколи не прочитала жодної книги, грубий і тупий, нездатний ні до якого ремесла, має офіційну репутацію "бравого офіцера" і неофіційну - гравця на перегонах, гульвіси, дуелянта й спокусника жінок



Прекрасне знання журналістського миру допомагає Теккерею викрити продажність і безпринципність преси, її залежність від багатих і знатних людей. [581]



Сімейство Снобки, наприклад, є джерелом світської інформації, і регулярні повідомлення про вбрання виезжающей у світло мисс Снобки, леді Снобки, їх времяпрепровождении містяться в газетному розділі "Світська хроніка". Епізод із семирічної мисс Снобки, що вийшла погуляти в Сент-Джеймский парк у супроводі гувернантки-француженки й лакея, не виглядає так вуж необразливо забавним. Ця досить самовпевнена молода особа настільки переконана у своїй важливості, що не сумнівається в тім, що настільки ж юний лорд Лоллипоп довідається про її від'їзд із Лондона зі столичних газет. Теккерей використовує значущі імена для додання закінченості й переконливості своїм характеристикам снобів різних рангів. Але бездоганний смак малювальника допомагає письменникові завершити яскраву й сатиричну панораму суспільного й приватного життя Англії чудовими ілюстраціями. Те, що не вдається Теккерею виразити словом, він відтворить за допомогою гострого малюнка. Він видумує величезну кількість гербів (наприклад, "Золотий гриб), назв коледжів (Св. Бонифация, С. Христини), полків, винаходить збірні поняття й імена (Lordolatry - лордопоклонство), використовуючи богатие можливості англійської мови, передає стиль мовлення різних приватних осіб і жаргон обивателів, прибігає до модних слівець для стилізації мовлення клубних снобів і примітивних слів і вираженням для характеристики військових снобів. Плакатність і карикатурна умовність, гротескність і прямолінійність замальовок збагачується численними побутовими деталями, що роблять зображений дивовижний мир реальним, а не фантастичним. Наприклад, Теккерей часто використовує слово "жирний", товстий для позначення не тільки самих сільських снобів, але і їхніх лакеїв, кучерів, коней. У цьому випадку цей прикметник має подвійне значення - сільські сноби намагаються щосили наслідувати снобів, більше високим по класі, тому вони роздуваються, як жаби. Древні прізвища відтворені Теккереем в образливій і викривальній транскрипції. Так, ім'я лорда Довговухе несе в собі остросаркастическое початок. Де Брей означає: "ревіти ослиним-ослиній-по^-ослиному". Під ім'ям миссис Круор легко вгадується популярна письменниця Кетрин Гір ( 1799-1861), автор романів про життя світського суспільства, під ім'ям миссис [582] Уоллп - миссис Троллоп ( 1780-1863), мати е. Троллопа, під ім'ям Тома Маку - Томас Маколей ( 1800-1859), Бендиго де Минорис - це Бенджамен Дизраели, глава "Молодої Англії".



Як видно навіть із короткого аналізу "Книги снобів", цей добуток являє собою не тільки дійсно широку панораму англійського суспільства першої половини XIX в., але й своєрідну енциклопедію літературного, культурного життя, чудову інформацію про духовний стан англійських націй у період процвітання



Однак "Книга снобів" є лише ескізом до розгорнутої картини, намальованої в прославленому романі Теккерея "Ярмарок марнославства". Саме цей роман завершує другий період творчості Теккерея. Добуток створювався в дуже напружений історичний період, обумовлений розвитком революційного руху на континенті й чартизму Ванглии.



Роман Теккерея почав публікуватися окремими випусками з 1847 р. Дотепер читачі "Панча" знали його автора як письменника-пародиста, зло й дотепно висміює зарозумілих і презирливих снобів. Цей добуток закріпило за Теккереем ім'я чудового реаліста, що відтворить вдачі й звичаї англійського суспільства, що аналізує характери людей без пристрасті й тенденційності. Підзаголовок "Ярмарку марнославства" - "Роман без героя". Задум письменника - показати негероїчну особистість, намалювати сучасні вдачі верхніх шарів середнього класу. Однак "романіст знає всі",- затверджував Теккерей в "Ярмарку марнославства". У романі показані події десятилітнього проміжку часу - 20-х років XIX в. Картина суспільства того часу символічно названа "ярмарком марнославства", і це пояснюється в початковій главі роману: "Тут побачать видовища найрізноманітніші: кровопролитні бої, величні й пишні каруселі, сцени з великосвітського життя, з життя дуже скромних людей, любовні епізоди для чутливих серць, а також комічні, у легкому жанрі,- і все це обставлено підходящими декораціями й щедро ілюміновано свічами за рахунок самого автора".



Події в романі відбуваються в різних містах Європи, у цих подіях бере участь безліч діючих осіб, що ставляться до всіляких шарів [583] суспільства. Створюється враження, що час у романі значно длиннее відведеного десятиліття. Ми знаємо про життя головних і другорядних героїв всі, читач присвячений в усі їхні сімейні таємниці. Вражає дивна природність і компактність композиції, удале перемикання з однієї сцени на іншу, з однієї діючої особи на інше. Як на великому ярмарку, тут усе продається й купується - люди збагачуються й розоряються, містять шлюби й умирають, гинуть надії й народжуються нові ілюзії, виникають глибокі почуття й розсіюються омани. Дотримуючись традицій просвітительського роману, Теккерей як режисер гігантського спектаклю, що грається на ярмарку, вибирає кукольника. Кукольник - це всезнаючий автор XVIII в., він створює сценарій і керує дією своїх артистів. Його вихід відкриває й закриває дія роману, обрамляють ув'язнені в ньому події. Але одночасно з кукольником є автор іншого століття, що подорожує разом зі своїми героями по вулицях шумного Лондона, що випливає за героїнями в Брюссель, автор-оповідач і оповідач - розумний, спостережливий, проникливий і об'єктивний, котрий не забуває ні однієї деталі, що допомагає відновити істину. Цей всезнаючий романіст дає характеристики своїм героям, щоб розвіяти неправильні подання про їх, що зложилися в читача. ессеистическая манера раннього Теккерея поступається місцем мудрому споглядальному досвідченому романістові, що ділиться із читачем своїми гіркими спостереженнями над сучасним суспільством



Назва роману, сам його зміст навіяні Теккерею "Шляхом прочанина" Д. Беньяна. Однак змінилося й значення слова "марнославство", звільнившись від християнського моралізаторського змісту й приобретя характер соціальної хвороби. У цьому змісті в романі відчувається більше тісний зв'язок з "Книгою снобів", чим з "Шляхом прочанина". Марнославство у світі героїв Беньяна засуджується як людський порок. У світі героїв Теккерея марнославство - норма людського поводження. Вона необхідна, щоб виглядати респектабельним. Культ респектабельності тісно зв'язаний зі снобізмом, тому що визначає соціальний статус, а отже, і людське поводження. Чесний купець лондонського Сіті Осборн процвітає, у той час як батько Емілії [584] Седли розоряється, тому одруження Осборна-Молодшого на дочці комерсанта, що розорився небажана



У романі дві сюжетні лінії. Одна з них пов'язана з долею Емілії Седли, інша - з долею Бекки Шарп. На якийсь час їхнього життя перетинаються, потім розходяться, щоб знову зійтися. Спочатку Емілія робить враження позитивної героїні. Вона привітна, добра, піклується про свою подругу, бажаючи компенсувати той недолік домашнього тепла й затишку, якого та позбавлена, залишившись сиротою. Але той факт, що вона забуває про батьків, повністю позбавляє Емілію репутації "блакитної героїні". Навіть після смерті чоловіка вона не зауважує шляхетних учинків закоханого в неї Доббина.



Бекки - повна протилежність Емілії. Вона відразу вражає своєю хижацькою чіпкою хваткою, честолюбством, спритним і вивертким розумом



Вона чарівна й привітна, але її очі й чарівна посмішка можуть обдурити недосвідченої людини. Теккерей дає блискучу характеристику своїй героїні, тому що основним двигуном сюжету є саме Бекки, а не Емілія. Після смерті батька вона плаче не від горя, а від свідомості, що залишилася жебрачкою. "Якщо раніше її не можна було назвати лицеміркою, те тепер самітність навчила її причинятися". Бекки постійно відчуває своя самітність, адже їй поодинці доводиться боротися за своє щастя. От чому вона надягає маску лицемірства й носить її до кінця своїх днів, навіть коли стане всіма шановною поважною дамою й буде займатися добродійністю. Бекки підступна, брехлива, лицемірна, але всі її якості обумовлені її положенням у суспільстві, що ставиться до неї вороже й непривітно. Вона цинічно висловлюється про банкрутство Осборнов і з посмішкою повідомляє свого чоловіка, що Емілія "це переживе".



Теккерею було близько XVIII сторіччя. От і тепер, оповідаючи про долі двох героїнь, він має перед собою зразок роману нравоописательного. Характери Бекки й Емілії тісно пов'язані з тим середовищем, з тими умовами, у яких вони живуть. Теккерей піклується про те, щоб характери його героїв при всій їхній відносній умовності не робили враження надуманих, неправдоподібних, а були виписані на майстерно відтвореному тлі соціально-історичної дійсності [585] першої третини XIX в. Доля кожної людини невіддільна від історії, від долі націй



Цей основний структуроутворюючий елемент роману "Ярмарок марнославства" не просто проходить через дві сюжетні лінії, він підкоряє собі різні шари оповідальних ліній. Характер цих оповідальних ліній різний, він пофарбований те в ліричні, навіть сентиментальні тони, то в іронічні й навіть різко сатиричні. При цьому автор зберігає принцип двуплановости дії, не забуваючи згадати про долі Бекки й Емілії: "... хіба не жорстоко, що зіткнення великих імперій не може свершиться, не відбившись самим згубним образом на долі необразливої маленької вісімнадцятирічної дівчини, що воркоче або вишиває серпанкові комірці в себе на Рассел-Сквер? Об ніжну простеньку квіточку! Невже грізне ревіння військової бури наздожене тебе тут, хоч ти й притулився під защитою Холборна? Так, Наполеон робить свою останню ставку, і щастя бідної маленької еми Седли якимось образом залучено в загальну гру".



Тріумф Наполеона в романі спричиняє руйнування й крах сім'ї Седли; битва під Ватерлоо несе життя Джорджа Осборна. А для Бекки велика фінансова удача (спекуляція конями) зв'язана із загальною панікою в Брюсселі під час битви під Ватерлоо



Оповідальна лінія в цьому романі Теккерея грає дуже більшу роль і несе значеннєве навантаження. Оскільки перед нами розігрується лялькова комедія, що не завжди діють особи можуть бути зрозумілі глядачеві, їхні вчинки й дії мають потребу в поясненні серйозного й всезнаючого кукольника-режиссера. Після сімейної сцени, учасниками якої з'явилися Бекки, лорд Стайн і Родон Кроули, автор не без співчуття своїй героїні зауважує: "Стільки неправди й вигадки, стільки егоїзму, спритності розуму й таке - банкрутство!"



Після смерті матері Емілія стала ніжною й люблячою дочкою стосовно свого хворого батька. Оцінки закоханого в неї Доббина й автора тут як би сполучаються: "„Вона входить у кімнату тихо, немов сонячний промінь",- думав про Емілію Доббин. Хто не бачив на особах жінок ніжного ангельського світла любові й жалі, коли вони сидять у колиски дитини [586] або клопочуть у постелі хворого",- продовжує автор



Сатирична майстерність Теккерея-Художника й письменника виявилося в створенні групових портретів і масових сцен. Перед нами різні сім'ї, різні соціальні середовища - сімейство Питта Кроули, аристократичні особняки, у які попадає Бекки, військово-чиновницьке середовище в Брюсселі й Лондоні, буржуазія із Сіті, приватні пансіони й навчальні заклади. Лондон і Брюссель, вітальня Осборнов і Седли, рейнські сади, німецька опера. До кінця книги панорама життя героїв розширюється і як би змушує героїв звернути увагу на власні долі, щось змінити в них. Так відбувається з Емілією й Доббином, які нарешті знаходять щастя після того, як Емілія довідалася від Бекки про невірність гаряче улюбленого нею чоловіка й розсталася зі своїм жорстоким і невірним ідолом



композиція, ЩоОбрамляє (алегоричний символ ярмаркового подання) підкреслює значущість і типовість происходящего в житті, де над усім панує ярмарок марнославства: "Ах, хто з нас щасливий у цьому світі? Хто з нас одержує те, чого жадає його серце, а одержавши, не жадає більшого? Давайте, діти, складемо ляльок і закриємо ящик, тому що наше подання кінчене".



Кінцівка "Ярмарку марнославства" підкреслює єдність і цілісність композиції, глибину й значущість авторського задуму, уміння Теккерея реалізовувати творчі можливості живописця й письменника. Рейнська земля, наприклад, описана очами живописця, а сцени паніки в Брюсселі й швидкий калейдоскоп подій у фіналі роману створені пером графіка, що успадкував традиції Хогарта. Жанрові, батальні, сімейні сцени створюють дивне враження досконалості майстерності письменника, що поставив перед собою завдання відтворити життя з погляду розумного й спостережливого романіста XVIII в., сатирика й реаліста, оповідача й режисера лялькового подання, автора лялькових і людських доль



Якщо "Книга снобів" - прелюдія до "Ярмарку марнославства", ескіз до великого мальовничого полотна, те наступні твори Теккерея - "Ньюкоми", "Історія Пенденниса", "Історія Генрі есмонда" і "Виргинци" - різні варіанти пошуків Теккереем [587] героїв-сучасників. Теккерей часто повторює про свої книги: "Це життя, як я її бачу" - і він докладно коментує події, оцінює вчинки своїх героїв, робить висновки й узагальнення, ілюструє їхніми блискучими подробицями, описами або діалогами, які сприяють прискоренню темпу оповідання, але вони й проливають світло на характери діючих осіб. Зовсім справедливо відзначить відомий англійський історик літератури Уолтер Аллен, що ці властивості натури художника кисті й слова увесь час "тримають нас наодинці з дотепним і живим розумом співрозмовника". "Історія Пенденниса" була створена в 1848- 1850 р. і мала підзаголовок: "Історія Пенденниса, його удач і халеп, його друзів і його лютого ворога". У передмові до роману Теккерей запевняє читачів, що сюжет цього добутку позбавлений цікавості й що він не має наміру додержуватися традицій розважального жанру. Досить обережно й неквапливо розкриває автор перед розумним читачем свій задум. У романі багато автобіографічного, образ матері героя навіяний виглядом матері Теккерея, його мудрого наставника й друга. Роман мистецьки сполучить у собі традиції колишніх творів письменника й разом з тим те нове, що з'являється в його творчості. Таким чином, знайома тема снобізму зіштовхується тут з темою втрачених ілюзій і обманутих надій, роман виховання перетворюється в роман самовикриття, надзвичайно тонкий по реалізації авторських намірів. Снобізм в "Ярмарку марнославства" був виставлений напоказ, викриття його лежало на поверхні оповідання. У новому романі Теккерея снобізм показаний як активна сила в боротьбі за особистість, що внутрішньо йому пручається, але змушена зрештою капітулювати. От чому лютим ворогом героя виявляється він сам



Пенденнис - син небагатого поміщика, що мріє розстатися з посадою аптекаря й мати титул сквайра. По випадковому збігу обставин йому вдається це зробити, і він насамперед обзаводиться родоводу. Головним наставником на життєвому шляху героя є його дядько майор Пенденнис, що дотримується моралі, заснованої на розрахунку й практицизмі й добре пристосованої до життєвих інтересів, тому своєму племінникові він вселяє думку про необхідність зробити кар'єру, забезпечити собі стан і належати до чималого суспільства



Книга Теккерея починається з опису бездоганного сноба майора Пенденниса за обідом у клубі. Зовні це респектабельний джентльмен, що є зразком для сільських Пенденнисов, з жадібністю читаючих у газетах про світські задоволення, у яких брав участь їхній родич. Якщо в "Ярмарку марнославства" автор і його герої виступали на одному рівні, у цьому романі Теккерея оповідання ведеться від імені Піна, перед яким найчастіше поставлений вибір, особливо коли потрібно витягти мораль або моральний урок з яких-небудь життєвих обставин



Навіть у біографії Піна відразу намечается боротьба добра зі злом, сноба й чесну людину



Зовні Пенденнис кориться радам дядька і йде по шляху, певному джентльменським походженням: навчання в Оксбридже, заняття юриспруденцією, дружба із сином пивного короля Гарри Фокером. Пін з гіркотою відкидає необдуману любов до акторки Фотерингей як не відповідну тим правилам гри, які він прийняв від свого дядька



У цьому романі-біографії величезна увага приділяється внутрішньому розладу героя, його боротьбі з лютим ворогом - їм самим. Снобізм, що виховується середовищем і насамперед майором, іноді уступає його порядності й чесності, безкорисливості й доброті. Здобути перемогу над самим собою йому допомагає щирий друг Джордж Уоррингтон. У моральному відношенні це зразок чесноти. Він бореться за душу Піна, намагається переконати його в даремності його ілюзій відносно "чесних снобів". Пін на якийсь час прислухається до друга, що є одночасно уособленням його власної совісті й чистоти, але в підсумку сноби, його навколишні, беруть над ним перемогу. Чималу роль у цьому грає й світська красуня Бланш Амори, призначена в чоловіки Піну. Ідеальна любов, що існувала в мріях Піна, у дійсності виявляється порожній, добре організованою грою, у яку він виявився утягнений мимо волі. Пін знаходить у собі сили відмовитися від шлюбу-угоди, але поступово його активність убуває. Він доходить висновку, що снобізмом заражені навіть кращі люди, тому роман Теккерея про позитивного героя закінчується на смутній ноті: справжніх героїв [589] немає й бути не може. Історія Пенденниса підтверджує це.



Герой Теккерея самостійно відкриває суспільство снобів, пізнає його незначність, порожнечу й цинізм і намагається здобути перемогу у своїй душі над індивідуальним снобізмом, тому що, як виявляється з назви, індивідуальний снобізм стає головною темою його добутку



"Історія Генрі есмонда" (1852) багатьма критиками й істориками літератури зізнається кращим утвором письменника. На тобто свої підстави. Більш компактно побудований роман, стрункіше його композиція. В основі сюжету теж мемуари, записки полковника есмонда, що переселився з Англії в Америку. Полемізуючи зі Скоттом, точніше з епігонами Скотта, Теккерей пропонує свій варіант історичного роману й звертається до своєї улюбленої епохи - царюванню королеви Ганни. Тема снобізму відходить на другий план, а іноді Теккерей забуває про неї зовсім. Герой оповідає про дні свого отроцтва і юності. Генрі есмонд - теж з породи героїв. У цьому випадку мова йде про конкретний лицарський учинок есмонда, що відмовився від титулу законного спадкоємця маєтку Каслвуд на користь дітей гаряче улюбленої їм жінки. Однак приватне життя героя виявляється тісно переплетеної з подіями історичними й політичними. Він - учасник війни за іспанську спадщину, що викриває її антигуманний, нелюдський характер. Він виражає авторську позицію про безглуздість кривавої бойні й критикує Аддисона, що создали у своїх гарних віршах величний образ перемоги. В "Історії Генрі есмонда" діють справжні історичні фігури, наприклад, претендент на англійський престол Карл Едуард Стюарт, але найбільше в романі літераторів - діячів Освіти. Серед них Аддисон, Стиль, Свифт і Филдинг. Роман Теккерея передає не тільки побут, вдачі тої епохи, але він наповнений духовною атмосферою XVIII сторіччя. Справжнім досягненням Теккерея - сатирика й письменника-реаліста є образ Беатриси, своєю активністю, підступництвом і лицемірством що нагадує Бекки Шарп.



Історичні романи Теккерея (його дилогія - "Генрі есмонд" і "Виргинци) втратили демократичний характер романів Скотта, але придбали чудову якість, відсутнє в "шотландського чарівника" [590] - повне й глибоке знання людей взагалі й людини зокрема. У сімейній хроніці "Ньюкоми" (1855) цей інтерес до людини, до приватного життя приводить письменника до створення двох нетипових фігур - старого полковника Ньюкома і його сина Клайва, що стає художником. Клайв Ньюком - рідний брат Артура Пенденниса (той, як відомо, зайнявся журналістикою, а потім став письменником). Те, що герої Теккерея знаходять у собі сили, щоб протистояти моральним критеріям сучасного суспільства, займаючись настільки невідповідними для джентльмена професіями, свідчить про те, що письменник не втратив своєї віри в позитивних персонажів, не схожих на снобів. Але разом з тим у вигляді цих героїв з'являються риси, не властиві раннім героям Теккерея. Вони не показані в дії. Так, полковник Ньюком, новий варіант Дон-Кихота, відстоює проект реформ, хоча й пишається англійською конституцією, що забезпечує громадянам більші права. Діяльність самого полковника безуспішна. Він практично не знає життя й, хоча пройшов гарну школу в колоніальних британських військах в Індії, тішить себе якимись утопічними ілюзіями й надіями. Відома сувора оцінка, дана Чернишевським роману "Ньюкоми". Вона ставиться в основному до змісту роману. Що ж стосується чудової композиційної техніки й майстерності оповідача, те їх безумовно слід зазначити в цьому добутку



Останні романи Теккерея - "Пригоди Пилипа" і "Дени Дюваль". Перший з них (1862) є своєрідним синтезом двох добутків письменника - ранньої повісті 1840 р. "Міщанська історія> і "Історії Артура Пенденниса". У цьому романі розповідається історія друга Артура, його колеги журналіста Пилипа Фермина. Характер героя тут залишений на другому плані, тому що в основі сюжету досить інтригує й цікава історія кар'єри Бранда Фермина, батька Пилипа, авантюриста й спокусника, ошуканця й шахрая. Не випадково Пилип постійно відчуває в будинку атмосферу напруженого очікування якоїсь катастрофи. Артур Пенденнис, його дружина Лаура, Пилип і його подруга життя Шарлотта не виглядають типовими представниками миру ярмарку марнославства. Вони більше походять на позитивних героїв Диккенса того ж періоду ("Крихта Доррит", "Більші [59/] очікування), чим на колишніх героїв самого Теккерея. Видимо, на англійський роман 60-х років вплинув позитивізм



Незакінчений роман Теккерея "Дени Дюваль" свідчить про наявність іншої традиції, на яку опирається Теккерей у своїй творчості,- традиції морського пригодницького роману в дусі відомого письменника-мариніста Ф. Марриата. Сама історія звичайного хлопчика, вихованого в середовищі рибалок і контрабандистів і військово-морського флоту, що потім став адміралом, чимсь нагадує пафос романів Марриата, де висловлюються подібні ідеї про привабливість морської служби, про поезію й романтика подвигу. Показово, що романи "Мічман Тихий" Ф. Марриата й "Дени Дюваль" Теккерея відтворюють ту історичну епоху, коли після блискучої перемоги англійців при Трафальгаре служба у флоті стала розцінюватися як найвищий патріотичний обов'язок. Позначилося, видимо, і захоплення Теккерея романами А. Дюма. Не випадковий той факт, що письменник, що так безжалісно висміював зайву декоративність і красивість романтичних подвигів і пригод у романах Дюма, зовсім свідомо звернувся до тематики пригодницького роману. Пошуки вели письменника й цим шляхом - до морського роману, роману великої дороги, у чому безсумнівно позначилося й постійне захоплення письменника XVIII століттям



Хоча в історії англійської літератури Теккерей був і залишається автором "Ярмарку марнославства" і "Книги снобів", "Історії Генрі есмонда" і "Виргинцев", варті уваги й інші добутки письменника, без яких картина його еволюції як художника і як романіста не була б повної й переконливою. Але значимість внеску Теккерея в розвиток романної форми представиться ще більш переконливої, якщо зіставити його відкриття в науці про людину з аналогічними пошуками й досягненнями його сучасників і співвітчизників е. Троллопа й Д. елиот.

Очень интересные новости

загрузка...